– Ну, если в двух словах, то попросту очень хотел и в самом деле избавиться от паранойи. Ходить не мог спокойно, всё оглядывался, казалось следит кто-то за мной всё время… Да и сами понимаете, какой стресс пережил, всего имущества лишился… Ну а чтобы мои внутренности с наибольшим тщанием проверили, взял с собой усовершенствованный свиток Гальтона…, это такая штуковина, издающая ультразвук…

– Знаю! Дальше!

– Ну и во время пребывания в камере создавал всплески, во время обследования моих ботинок. Потом предъявил заранее прихваченный, найденный на полу у приятеля транзистор, сломанный мною специально. Но самое главное, что меня и в самом деле потом тщательно, скрупулёзно исследовали всеми возможными приборами. Слежения не было, паранойя испарилась, я успокоился…

– А свисток?!

– Да выкинул я его где-то в реку, когда прогуливался по набережной. Боялся, что если вдруг Илья Степанович у меня его нечаянно найдёт, то мне от расстройства и злости челюсть свернёт… Уже тогда мне слишком не понравилась поднятая вокруг этого скромного события истерия. Честно говоря, если бы предвидел хоть сотую часть поднявшегося скандала, плюнул бы на эту слежку и жил бы с ней не заморачиваясь…

Он ещё что-то там мямлил в своё оправдание, потом отвечал на чисто технические вопросы по настройке аппаратуры. Затем у него уточняли, где он мог изучить подобную аппаратуру и как сумел ею воспользоваться при таком усреднённом уровне своего профессионализма. Тут пригодились жалобы на то, что руководство "Контакта" его никогда толком и не ценило как специалиста. И заведомо завышали уровни тестирования, чтобы платить ему, а скорей и всем остальным сотрудникам меньше.

Но постепенно количество вопросов пошло на убыль. Теперь загрустили следователи. Они стали поодиночке покидать комнату допросов, а потом возвращаться ещё более раздражённые и насупленные.

В конце концов, майор Кряжев выплеснул из себя несколько крепких ругательств и выступил, так сказать, с заключительным обвинением:

– За такой саботаж в военное время расстреливали! Вы подорвали работу целого научно-исследовательского коллектива, устроили в нём бедлам, спровоцировали ссоры и неурядицы. Подобные деяния даже в моральном плане невозможно оценить по их ущербности и пагубности влияния. Кошмар! И это, Загралов, вы только признались в самом лёгком своём преступлении! Представляю, в чём вы сознаетесь в последующие дни допросов! Увести! И дать бумагу и карандаши! Пусть опишет всё, что уже рассказал нам со всеми подробностями, а на следующих листках сам изложит свои признания в остальных преступлениях. На суде это ему зачтётся!

Иван пытался что-то спросить, что-то крикнуть, чем-то возмутиться, но был опять безжалостно и грубо вытолкнут конвоирами в коридор, а потом препроважен совсем в иную комнатку, где стояли намертво прикрученные к полу стол и стул. Дали бумагу, карандаши и строго напомнили, что и как надо писать.

В спину конвоирам, отчаявшийся арестант не побоялся выкрикнуть:

– Пить хочу, умираю! – когда на него угрюмо оглянулись, добавил более примирительно: – А когда будет обед? У меня руки трясутся от голода, карандаш не удержу…

– Вести тихо! Стучаться деликатно! – напомнил конвоир и вышел.

И несчастному лишенцу, ничего не оставалось, как приступить к написанию сочинения на тему: "Как я, (такой-то и такой-то, родившийся там-то и тогда-то), накануне первого апреля попытался подшутить над целым институтом".