Шрифт:
То ли писк, то ли стон вырвался из груди Надин.
– Поехали, Надин. Конкурс красоты закончился две минуты назад. Помоги мне собрать остальное дерьмо. К восходу солнца я хочу быть в сотне миль отсюда.
Через мгновение она повернулась спиной к развороченному взрывом дому внизу – с такой высоты развороченный дом казался сущим пустяком – и помогла уложить остальное снаряжение в подседельные сумки и на багажник скутера. Пятнадцать минут спустя они оставили позади огненную розу и поехали на запад, сквозь холодную и ветреную тьму.
Для Фрэн Голдсмит день закончился легко и безболезненно. Она почувствовала, как теплый воздух мягко толкнул ее в спину, а в следующее мгновение уже летела сквозь ночь. Ее вышибло из сандалий.
Чтоза?.. – подумала она.
Фрэнни приземлилась на плечо, сильно ударившись, но не почувствовав боли. Она оказалась в ложбине, которая тянулась с севера на юг позади дома Ральфа.
Перед ней опустился стул, аккуратно, на ножки. Обивка сиденья почернела и дымилась.
ЧтозаХРЕНЬ?
Что-то шмякнулось на стул и скатилось с него. Что-то, сочащееся кровью. С нарастающим ужасом Фрэн поняла, что это рука.
Стью? Стью? Что происходит?
Но тут ее накрыл устойчивый скрежещущий рев, и бомбардировка продолжилась: вокруг падали камни, куски дерева, кирпичи. Потрескавшаяся стеклянная секция (кажется, книжный шкаф в гостиной Ральфа состоял из таких секций). Мотоциклетный шлем с ужасной, смертельной дырой в затылочной части. Она все ясно видела… слишком ясно. А ведь несколько секунд назад во дворе царила тьма.
Ох, Стью, Господи, где ты? Что происходит? Ник? Ларри?
Кричали люди. Скрежещущий рев не стихал. Во дворе было светлее, чем в полдень. Каждый камешек отбрасывал тень. Бомбардировка продолжалась. Доска с торчащим из нее шестидюймовым гвоздем упала у самого носа Фрэн.
…ребенок!..
И, наступая на пятки этой мысли, пришла другая, повторение предчувствия дурного: «Это сделал Гарольд, это сделал Гарольд, это…»
Фрэнни ударило по голове, шее, спине, что-то огромное приземлилось на нее, словно гроб с мягкой обивкой.
ОХ ГОСПОДИ ОХ МОЙ РЕБЕНОК…
А потом чернота засосала Фрэн в неизведанную пустоту, куда за ней не мог последовать даже темный человек.
Глава 59
Птицы.
Она услышала пение птиц.
Фрэн долго лежала в темноте, слушая птиц, прежде чем поняла, что темнота эта – ненастоящая. Красноватая, движущаяся, мирная. Она вызвала у Фрэн мысли о детстве. Субботнее утро. Не надо идти в школу, не надо идти в церковь, можно спать сколько хочешь. В этот день просыпаешься мало-помалу, постепенно, в свое удовольствие. Лежишь с закрытыми глазами и не видишь ничего, кроме красноватой темноты, в которую превращается субботний солнечный свет, пройдя через тонкую сетку капилляров в веках. Слушаешь птиц, поющих на старых дубах, которые растут возле дома, и до ноздрей долетает запах соли, потому что зовут тебя Фрэнсис Голдсмит и тебе одиннадцать лет в это субботнее утро в Оганквите…
Птицы. Она слышала птиц.
Но это не Оганквит, это
(Боулдер)
Она долго билась над этим в красноватой темноте, а потом внезапно вспомнила взрыв.
(?Взрыв?)
(!Стью!)
Ее глаза широко раскрылись. В них стоял ужас.
– Стью!
И Стью сидел рядом с ее кроватью, Стью с чистой белой повязкой на предплечье и отвратительной ссадиной на щеке, с частично обгоревшими волосами, но живой, рядом с ней, и когда она открыла глаза, невероятное облегчение отразилось на его лице, и он выдохнул:
– Фрэнни! Слава Богу!
– Ребенок. – В горле у нее пересохло. Слово получилось едва слышным.
Стью озадаченно посмотрел на нее, и ослепляющий страх начал расползаться по телу Фрэнни.
– Ребенок, – повторила она, протолкнув это слово сквозь наждачную бумагу, выстилавшую горло. – Я потеряла ребенка?
Он понял. Обнял ее здоровой рукой.
– Нет, Фрэнни, нет. Ребенка ты не потеряла.
Тут она заплакала, раскаленные слезы потекли по ее щекам, и яростно прижала его к себе, пусть все ее мышцы, казалось, завопили от боли. Она прижала его к себе. О будущем можно поволноваться позже. Все, что ей требовалось сейчас, находилось в этой залитой солнцем комнате.
А через открытое окно долетало пение птиц.
– Расскажи мне, – чуть позже попросила она. – Насколько все ужасно?
Он помрачнел, на его лице читалась печаль. Рассказывать ему определенно не хотелось.
– Фрэн…
– Ник? – прошептала она. Сглотнула и почувствовала, как в горле что-то щелкнуло. – Я видела руку. Оторванную руку.
– Может, лучше подождать…
– Нет. Я должна знать? Все плохо?
– Семеро погибших. – Стью осип. – Полагаю, нам еще повезло. Могло быть гораздо хуже.