– Сильно болит? – вчера спросил его Стью, примерно через час после того, как они двинулись в путь.

– Аспирин с этим справляется. Это артрит, знаешь ли, и все гораздо лучше, чем будет лет через пять – семь, но, скажу тебе откровенно, Восточный Техас, я так далеко не заглядываю.

– Ты действительно думаешь, что он собирается нас убить?

И тут Глен Бейтман произнес необычную фразу:

– Я не убоюсь зла [215] .

На том дискуссия и закончилась.

Теперь они слушали, как он роет подмерзшую землю и клянет ее.

– Парень что надо, да? – спросил Ральф.

Ларри кивнул:

– Да. Я тоже так считаю.

– Я всегда думал, что эти профессора из колледжа – маменькины сынки, но этот точно не такой. Знаешь, что он сказал, когда я спросил, а почему он просто не выбрасывает это дерьмо в придорожный кювет? Сказал, что мы не должны снова начинать гадить. Сказал, что мы и так уже повторили многое из того, что следовало оставить в прошлом.

Коджак поднялся и побежал посмотреть, что там делает Глен. До них долетел голос социолога:

– А вот и ты, большая ленивая жаба! Я уже начал думать, что ты не сдвинешься с места. Хочешь, чтобы я похоронил и тебя?

Ларри улыбнулся и снял с пояса шагомер. Он позаимствовал его в магазине спортивных товаров в Голдене. Устанавливаешь на нем длину шага и цепляешь к ремню, как рулетку плотника. Каждый вечер он записывал, сколько миль они прошли, на сложенный в несколько раз листок бумаги с оборванными уголками.

– Можно взглянуть на твою шпаргалку? – спросил Стью.

– Конечно! – Ларри протянул ему листок.

Вверху было написано: От Боулдера до Вегаса – 771 миля. Ниже следовало:

Стью достал из бумажника обрывок бумаги и сделал какие-то подсчеты.

– Что ж, мы идем быстрее, чем в начале, но нам еще осталось больше четырехсот миль. Черт, мы даже не прошли половину!

Ларри кивнул:

– Идем быстрее, это точно. Потому что под гору. И Глен прав, знаешь ли. Чего нам торопиться? Этот парень прикончит нас, как только мы до него доберемся.

– Знаешь, я в это не верю, – покачал головой Ральф. – Мы можем умереть, это правда, но едва ли все будет так просто. Матушка Абагейл не отправила бы нас туда только для того, чтобы нам всадили по пуле в лоб и на том все закончилось. Не отправила бы.

– Я не верю, что нас отправила именно она, – спокойно заметил Стью.

Шагомер Ларри издал четыре щелчка, когда тот обнулил его. Стью забросал землей остатки костра. Маленькие утренние ритуалы продолжались. Они провели в дороге уже двенадцать дней. И Стью казалось, что дни эти растянутся до бесконечности: Глен, добродушно поругивающий еду, Ларри, записывающий на помятом листке пройденные мили и устанавливающий шагомер, кто-то закапывает вчерашний мусор, кто-то забрасывает костер. Таков порядок, хороший порядок. Благодаря ему забываешь, к чему он ведет, и это хорошо. По утрам Фрэнни казалась очень далекой: он ясно видел ее, но как-то далеко, она напоминала фотографию в медальоне. А по вечерам, когда подступала темнота и по небу плыла луна, она становилась удивительно близкой. Такой близкой, что он, казалось, мог прикоснуться к ней… и тогда, разумеется, приходила боль. Именно в такие моменты его вера в матушку Абагейл слабела, и ему хотелось разбудить всех и сказать, что это пустая затея, что они взяли резиновые копья, чтобы сражаться со смертоносной ветряной мельницей, поэтому им лучше остановиться в следующем городе, найти мотоциклы и вернуться. Что лучше получить хоть немного света и любви, пока еще есть такая возможность… потому что очень скоро Флэгг лишит их всего.

Но подобные желания возникали у него ночью. А утром возвращалось ощущение, что они все делают правильно. Он задумчиво посмотрел на Ларри, гадая, а думает ли Ларри о своей Люси поздним вечером… Грезит ли о ней, хочет ли?..

Вернулся Глен в сопровождении Коджака, чуть морщась при каждом шаге.

– Поднимаем их? Да, Коджак?

Коджак завилял хвостом.

– Он говорит: «Лас-Вегас или смерть». Пошли!

По насыпи они поднялись на автостраду 70, теперь спускающуюся к Гранд-Джанкшен, и начали отсчет пройденных миль этого дня.

Во второй половине дня зарядил холодный дождь, проморозив их до костей и утопив разговор. Ларри шагал, погрузившись в себя, сунув руки в карманы. Сначала он думал о Гарольде Лаудере, на чей труп они наткнулись двумя днями ранее – у них вроде бы существовал негласный договор не говорить о Гарольде, – но потом его мысли сместились к Человеку-волку.

Они нашли Человека-волка у самого тоннеля Эйзенхауэра. Здесь автомобили стояли чуть ли не вплотную друг к другу, и все пропитывал запах смерти. Человек-волк наполовину вывалился из «остина», одетый в обтягивающие джинсы с отворотами и шелковую, расшитую блестками ковбойку. Вокруг «остина» лежало несколько убитых волков. Человек-волк сполз с переднего пассажирского сиденья «остина», и мертвый волк покоился на его груди. Руки Человека-волка сжимали шею волка, а пасть волка, в запекшейся крови, находилась рядом с шеей Человека-волка. Они попытались восстановить ход событий. Стая волков спускалась с гор, заметила одинокого человека и атаковала его. Человек-волк отстреливался. Убил нескольких волков, прежде чем укрылся в «остине».

И через какое время голод заставил его покинуть свое убежище?

Ларри не знал, не хотел знать. Но он видел, каким невероятно тощим стал Человек-волк. Через неделю, наверное. Он ехал на запад, кем бы он ни был, собирался присоединиться к темному человеку, но Ларри никому бы не пожелал такой ужасной судьбы. Об этом он как-то поговорил со Стью, через два дня после того, как они вышли из тоннеля, а Человек-волк остался на другой стороне.

«Почему стая волков так долго ждала на одном месте, Стью?»