— «К вам выслано подкрепление. Будьте готовы к удару на Матвеев Курган. Время укажу особо после двенадцати. Юнкера сражаются с повстанцами в Таганроге успешно. Вокзал и центр города в наших руках. Берегите связь с севером и с нами Желаю успеха. Жду хороших вестей. Кутепов».

«Берегите связь…» Хорошо, — отзывается во мне мысль. — Отлично! Я уберегу вам связь так, что вы ни одной буквы не получите ни с той, ни с другой стороны… Я это сделаю… Только бы этот хохол, дежурный, и никто из офицеров не читал на слух с аппарата…

Я вглядываюсь в спокойно-лукавые глаза дежурного по разъезду…

Меня снова кто-то вызывает, медленно и четко:

— Ржн, Ржн… Ряженое, Ряженое.

Я отвечаю.

— У аппарата — Таганрог. Вы со штабом закончили?

— Закончил.

— Примите телеграмму.

— У меня самого куча. Прими мои…

— Нет, мои… ПП…

— Нет. Прими мои… ПП.

— Р-р-р-р, — рычит Таганрог, давая частое «р», что значит — «Уходи вон!».

Так мы, я и таганрогский коллега, пререкаемся, спорим минут пять. Наконец телеграфист на другом конце провода; не выдерживает:

— Кто ты? Назовись. Ты — упрямый дурак, скотина!

— Назовись ты… Глупец, осел… Как твоя фамилия?..

— Хрш… Хорошо. Моя фамилия Загорская…

Ключ вываливается из моих пальцев. Несмотря на то, что моя оппонентка сидит, как мне кажется, за тридевять земель, я вижу гнев в ее синих глазах, и горячая краска заливает мое лицо. Загорская? Лена Загорская!.. Фарфоровая кукла с невинными ямочками на нежно-румяных щеках…

— Однако, Лена, вы ругаетесь, как сапожник, — овладев собой, наконец стучу я.

— А это кто?

— Ваш знакомый кандидат.

— Ах, кандидат… Милый… Как не стыдно… — несется по проводам ответ. — Извините, голубчик… Я же не знала…

— И я не знал…

— Вы давно там дежурите?

— Только сегодня вступил, — передаю я, сам не свожу глаз с дежурного по разъезду, с полковника, с двух офицеров, подкладывающих дрова в голландку: не читают ли они на слух? Нет, лица их все те же, лишь в темных и полусонных глазах украинца хитрые искорки.

— Вы слышите? — спрашиваю я его.

— Кого? Что? — недоуменно спрашивает он.

— Ругается как… Барышня, а ругается, — улыбаюсь, я, кивая на аппарат.

— А-а… Це бувае, — тянет украинец.

Слава богу! В приеме на слух, он, как вот эта печка, — не слышит ни одной буквы.

— Ряженое, Ряженое… Вы мне нравитесь, — стучит Лена. — С вами хочет говорить Полидор Павлыч…

— Давайте, — обрадованно отзываюсь я. Как приятно отвести душу в беседе с хорошим человеком, да еще с таким, как Полидор Павлыч!

— Здорово, ягненок. Вот хорошо, что ты дежуришь. У тебя там под боком слухачей нету? — спрашивает он, но без своего любимого «трам-тарарам».

Я впиваюсь в лицо загадочного хохла, так и пронизываю сонные лица офицеров, полковника, который склонился над картой в глубокой задумчивости. Отвечаю:

— Кажется, нет.

— Ну так слушай, кандидат в министры. Юнкерам подходит капут… Наша гвардия бьет их со всех сторон. Аж щепки летят… Скоро Красная гвардия возьмет вокзал. Мы тут еле сидим… К утру, наверное, все кончится… Юнкера наготове, чтобы побить или снять аппараты… Слушай… Заземли провод так, чтобы не нашли. Иголка у тебя есть? Булавка?

Я гляжу на дежурного по разъезду и вдруг замечаю: глаза его стали страшными — в них ужас, растерянность, спрятанные за показным равнодушием. Мне кажется, я читаю в них, как в знакомой книге, то, чего сам страшусь — расправы, команды «К семафору!».

Ох, уж эти хитрые украинцы! Этот движенец, явно из бывших телеграфистов, читает на слух — я так и знал! Но я уже не могу остановиться. Будь что будет!..

Я порылся в карманах.

— Шурупы есть… Гвоздик… — выстукиваю я.

— Давай. Схему Аппарата знаешь? Ты же учил, — быстро советует Полидор Павлович. — Понял, господин кандидат?

— Понял… Р-р-р… Пошел вон! — для виду бешено выстукиваю я. — Р-р-р…

Чтобы не вызвать подозрение, ленту я не вырываю, а спокойно, с невинным видом наматываю на тамбур.

За окном глубокая ночь. Эоловой арфой вызванивают провода. Кругом степь, глухомань… Сделать скорее и бежать… Домой, к отцу, к матери… Вот только хочется перемолвиться еще с Леночкой, сказать ей на прощание что-нибудь хорошее.