Шрифт:
– Да, он самый. Он будет помогать Ширяеву в зарядке мины.
Гартман провёл Перовскую в дальнюю комнату, где жарко была натоплена железная круглая печка, пахло угаром и где стояла низкая, продавленная, простая железная кровать, небрежно постланная суконным одеялом, где был простой деревянный стол и два соломенных стула. Окно было без занавески. Дождь сыпал по стёклам, теперь ещё падали и снежинки и, тая, текли прозрачными струями по стёклам.
– Простите за обстановку – отель первого разряда… Регина-Палас! – сказал Гартман. – Занавески нарочно не вешали. Напротив пустыри, а так меньше обращает на себя внимание…
– Спасибо, что натопили. Я продрогла на этом ветру и дожде.
– А мы вам сейчас горячего чайку с коньячком и закусить чего-нибудь. Арончик! – крикнул Гартман в соседнюю комнату, – распорядись, милый, самоваром. Жёнушку согреть надо. Располагайтесь, Софья Львовна.
Гартман вышел из комнаты. Перовская села на постель и усталым взглядом оглядела дешёвые, грязные, местами порванные обои, покрывавшие стены.
«Ну, – подумала она, – унынию предаваться нечего. За дело! Вижу, мужчины тут без меня ничего не приготовили. Тоже – революционеры!.»
VII
Работа была нелёгкая. Производить подкоп надо было скрытно. Нельзя было рыть, глубоко уходя под землю, – ни времени, ни сил для этого не было, и некуда было девать вынимаемую землю. До полотна железной дороги, куда вели подкоп, было двадцать саженей.
В подвальном этаже прорыли наклонный колодезь, на две сажени глубины. В этот колодезь спускался по очереди один из гостей или сам хозяин Гартман и отрывал по компасу галерею. Землю клали на железный лист, который по мере наполнения вытягивали верёвкой. Работали от семи часов утра до девяти часов вечера и за это время успевали вырыть от двух до трёх аршин. Галерея была так узка, что работать надо было стоя на четвереньках и даже лёжа, и одежду приходилось снимать и работать только в двух рубахах.
Всё время шли дожди. Сверху разбухала и грязнилась, обращаясь в болото, улица. По ней возили лошадьми воду в этот и соседние дома, ездили телеги с досками и брёвнами. Было страшно, что нога лошади или колесо тяжёлого воза провалится в подкоп, и всё будет обнаружено. Галерею, по мере продвижения её вглубь, обшивали досками, но, несмотря на это, в неё проникала вода, приходилось останавливать работу и вёдрами вычерпывать воду.
Перовская сидела внизу, в подвале, и смотрела, как Михайлов и Исаев вытягивали лист с землёю из прокопанного колодца. За листом показались грязные ноги, задранная мокрая рубаха, волосатое тело. Гартман с загасшей свечой в руке выполз из колодца.
– Невозможно, товарищи, – сказал он, задыхаясь. Лицо его было зеленовато-белое. – Совсем как в могиле. Такое ощущение, будто заживо погребён и скребёшь землю, чтобы вылезти из могилы. И доски, как гробовая крышка. Свеча гаснет. Какие-то миазмы идут из земли. Воздух отравлен… Сколько времени я проработал?
Перовская взглянула на часы.
– И пяти минут не работали, Лев Николаевич, – сухо сказала она.
– Не могу больше, Арончик, дайте воды. Кто-нибудь за меня, – опускаясь на стул, сказал Гартман.
Все молчали. В подвале горела одна свеча. Было темно, сыро и неуютно. Отверстие подкопа было как отверстая могила.
– Эх вы, мужчины! – с презрением сказала Перовская. – Прозываетесь – сильный пол!
Нервными и быстрыми движениями она расстегнула пуговки, скинула блузку, юбки, панталоны и, оставшись в одной рубашке, чулках и башмаках, решительно подошла к Гартману.
– Давай свечу, – резко сказала она.
Засветив свечу, она подошла к колодцу, придержала внизу рубашку и быстро поползла вниз по галерее.
Гартман, Михайлов и Арончик подошли к отверстию и следили, как всё дальше и дальше удалялся жёлтый отсвет свечи и скользила, извиваясь, как змея, верёвка, привязанная к железному листу. Шорох листа и ползущей женщины не стал более слышен. Свет исчез. Холодом, мраком, смрадом и тишиною могилы тянуло из отверстия подкопа.
– На восемнадцатой сажени работает, – тихо сказал Гартман.
Верёвка задвигалась, давая условный знак вытягивать землю. Михайлов и Исаев потянули лист.
– Какая вонючая земля, – сказал Исаев, относя землю в угол подвала.
– Я и говорю - миазмы, – как бы оправдываясь, сказал Гартман. – Дышать нечем. Свеча гаснет.
Лист за листом вытягивали с землёю, и пустые втягивались обратно Перовской.
– Сколько времени она работает? – глухим голосом спросил Гартман.
– Уже третий час.
– Не может быть…
– Я говорю вам, – сказал Арончик.
– Дьявол помогает ей.
Наконец за листом показались облепленные желтоватой глиной чёрные чулки, белые, вымазанные землёй ноги, и Перовская торопливо выскочила из галереи, в измокшей насквозь рубашке, с растрёпанными, покрытыми глиной волосами. Её лицо было красно, глаза выпучены, казалось, сейчас её хватит удар.