У кормильца едва не сорвалось обещание: «сорок сорок достанем», но он вовремя остановился, сообразив, что такими словами еще пуще растравит княжича.

— … Мы тебе вельми сочувствуем.

В это время от стола донеслось всхлипывание. И тут все увидели стоящего там Ратмира. Склонив низко голову над сорочонком и закрыв ладонями лицо, он горько плакал, безуспешно пытаясь скрыть слезы.

— Как же сие случилось? — спросил брата Александр.

— Как… как… — дернул обиженно губами Федор. — Я его перед обедом полетать выпустил. А эта дура окно в матушкиной светелке открыла. Он туда влетел, схватил серьгу да и назад. А она узрела и крик подняла: «Ой-ой, имайте татя, бейте его!» А во дворе дружинник Твердила с луком случился. Приложился и срезал с первой стрелы.

— Твердила зело меток, — вздохнул кормилец. — Другой бы авось промахнулся, а он нет.

— Я и его высечь велю, — стукнул кулачком по коленке Федор.

— Его нельзя, Федор Ярославич, — мягко возразил Дядька. — Он двор княжий стережет и милостник наш. За сором может кун потребовать, и платить придется. Нельзя его обижать. Ведь он на стороже стоял и то створил, крик заслышав, что должен был.

— Верно, братка, — сказал Александр, — за такую стрелу воина славить надо, а ты сечь. Думаешь, мне не жалко? Сорочонок-то, чай, мне дарен был. Вот няньку высечь надо, из-за такой малости крик подняла.

Княжич Александр сам себе дивился, что на него гибель сорочонка не так сильно подействовала, как на брата и Ратмира. Пред мысленным взором его стоял красно-рябой ястреб с гордыми и свирепыми глазами. Он всеми статьями затмевал несчастного сорочонка. Жаль, конечно, и того, но надо ж и об этом уже думать.

Вскоре пришла встревоженная княгиня. Но, узнав, что Федор уже не только поднялся, а и бегал по покоям, очень обрадовалась.

— Слава богу, слава богу, — крестилась Феодосья Игоревна. — А на Прасковью ты, дитятко, сердце не гневи. Что с дуры взять?

— Я велю ее высечь, — капризно дернулся Федор.

— И об этом не печалуйся. Я уж сама велела наказать ее примерно.

— Высекли?

— Высекли, дитятко, высекли.

Княгиня лукавила, успокаивая Федора. Слишком много было связано у нее с этой сенной девкой. Не имея рядом ровни по положению, Феодосья Игоревна часто делилась своими думами с Прасковьей, поверяла ей женские тайны, а то и советовалась. И вдруг высечь? Высечь, а потом потерять ее любовь и доверие. Нет уж, лучше перед отроком слукавить.

Постепенно княгиня и кормилец успокоили Федора, уложили в постель.

— Спи, Феденька. Тебе ж лечец еще велел лежать, а ты вот встал.

— А можно его схоронить? — спросил княжич, думая о своем.

— Схорони, дитятко, схорони, — согласилась княгиня. — Вон и Ратмир тебе пособит.

— А священник?

— Что священник? — не поняла Феодосья Игоревна.

— Священник придет отпевать?

— Кого?

— Ну сорочонка же! Всех отпевают, а он что, хуже всех?

— Но он же не крещеный, — воскликнула княгиня и удивленно на дядьку посмотрела: «Как быть?» Федор Данилович согласно головой кивнул, но она не поняла его. Пришлось дядьке самому вмешаться.

— Ты спи, Федор Ярославич. Утро вечера мудренее. Встанешь, а там и решим, отпевать или нет.

— Хочу отпевать, — капризно надул губы княжич Федор.

— Твоя воля, Ярославич. Спи.

Ох уж эти княжьи дети: тяжко с ними, да и им с собой не легко. Думают, что все им позволено, все по их быть должно.

Ан нет. Напасти не в княжьей власти.

Александр держал ястреба на правой руке, одетой в кожаную перчатку. В нее было вшито бронзовое кольцо, за которое крепился кожаный должик — ремешок, удерживавший за ногу ястреба. Княжич ходил по двору, приучая птицу и к себе и ко всем посторонним. Для этого пришлось ему подняться чуть свет, а уже к восходу солнца рука приустала у мальчика. Ратмирка вызывался сменить его, но княжич не соглашался.

— Отстань! Ястребу один хозяин нужен.

За соколятником конюшни начинались. Там два конюха выбрасывали деревянными вилами навоз. Увидев княжича, поклонились.

— Никак, Александр Ярославич, пришел на игренего [44] своего глянуть? А? — поинтересовался старший конюх.

— Ныне у нас эвон «игрений», — указал Ратмир на ястреба.

Конюхи воткнули вилы в кучу, подошли, стали разглядывать придирчиво птицу. Наконец один молвил: