Вскоре прискакал из Пскова посол-грек с ответом на грамоту князя. Не доверили псковичи ответ свой милостнику князя Мише Звонцу. Но и Мишу не тронули, отпустили с миром.

Грек, как ему и велено было, явился не к князю, а в совет боярский. Псковичи тоже решили, чтобы их грамота к князю читалась на вече без всякой утайки.

— Что хоть в грамоте той? — допытывался князь у Миши.

— Не ведаю, Ярослав Всеволодич. Не ведаю.

— Как же ты проведать не смог? С греком же бежал?

— С греком. Я уж думал ночью к нему в калиту забраться, да он, проклятый, не спит. Аки сова, очами-те луп-луп.

— Но хоть догадаться-то мог бы.

— Догадаться трудно ль, князь? Ничего-то для нас там доброго нет, ясней божьего дня, раз посол не в Городище, а на Софию подался. О-о, слышь?

Князь прислушался, сомнений быть и не могло — били в вечевой колокол. И приглашение князю вскоре последовало. Он вызвал кормильца.

— Где княжичи?

— В светлице своей татарским языком занялись.

— Ты что, не слышал вечевого? — напустился князь на кормильца.

— Но я думал, отроков не касаемо.

— Все, что меня, то и их касаемо. Не невест ращу — воинов. Скоро надеть бахтерцы, мечи взять, как на рать чтоб.

Князь сам поверх сорочки надел боевой бахтерец, пристегнул меч.

Выехали они из Городища тесной группой в сопровождении дюжины самых преданных воинов при полном боевом вооружении. Когда проезжали шатры полков переяславских, князь подозвал Мишу.

— Вели полкам изготовиться.

— Неужто, думаешь, кровопролитье будет, князь?

— Дурак! Там кто? Поганые? Изготовляйся для виду. Понял?

Появление князя и княжичей на степени в полном вооружении дало понять новгородцам — дело серьезное. Теперь все зависело от грамоты псковской, что-то они там наплакали. Грек, которому наконец дали слово молвить, полез в калиту и вынул пергаментный свиток. Покосился на князя, но Ярослав стоял хмур и непроницаем. Ничто не выдавало дум его. А тайный умысел псковичей он сразу понял: ты нам бересту, а мы тебе пергамент, чай, не бедные.

«И сие зачтется, — отметил в уме князь. — Все зачтется. Злоречить себя не позволю».

— «Кланяемся тебе, князю Ярославу, и братии нашей новгородцам, — начал читать громко грек, творя поклоны князю и, особенно низкий, вечу. — И вам на ваши слова ответствуем: на войну с вами не идем и братьев наших, которые правду говорят, не отдадим».

При этих словах загудела толпа, довольная ответом псковичей. Ведь и новгородцы издревле не выдавали своих на расправу князьям. Почувствовав поддержку веча, грек стал читать и того лучше, прямо как лицедей:

— «…Что мы с рижаны мир и союз учинили, в том нам нет порока, ибо все мы, верные и неверные, — человеки, от единого Адама дети и у нас нет с ними никакой разности. Того ради решили лучше пожить в покое и любви, нежели во вражде и войне. Ты, княже, умный и смысленный, помысли и рассуди…»

Ярослав почувствовал на себе сотни осуждающих глаз и понял: вече будет не на его стороне. Проклятый грек так читает, что у многих в очах слезы начинают блестеть.

— «Вы, токмо начав войну и получив добычу, отходите, а мы всегда остаемся с ними во вражде. Ежели вы вздумаете идти на нас, — вопил грек, стуча в грудь себя, — мы противо вас со святой богородицею и поклоном, а не с оружием и злобою, понеже новгородцы издревле братья наши. Тако вы нас посеките, а жен и детей плените, ежели вы беззаконники!»

Хитрый грек, кончив читать, не стал сворачивать пергамент, чтобы не разрушить впечатление, а при полной тишине четырежды низко поклонился во все стороны и этой благочестивостью и покорностью довершил начатое — склонил вече на сторону псковичей.

Тишина взорвалась дружными криками, вскоре перешедшими в сплошной рев:

— Не пойдем на братьев своих!

— Отпускай полки, князь!

— Сам тож ступай.

— Не пой-де-ем!!!

Эти сотни раззявленных ртов, вопящих дружно и громко, испугали Александра. Он невольно шагнул ближе к отцу, взглянул на него. Князь стоял спокойно и гордо, и лишь уста его кривила презрительная и недобрая усмешка.

Спокойствие отца Александру передалось. Он и сам не заметил, как подбородок его вздернулся и темные очи прищурились гордо.

Князь не просил тишины, зная, что это еще более распалит толпу. Он ждал, ждал долго, всем своим видом говоря: ну, вопите, вопите — я обожду.

Наконец толпа успокоилась, хотя отдельные выкрики не прекращались. Князь шагнул к самому краю степени и заговорил зычно, чтобы слышно было всей площади:

— Вы забыли, господа новгородцы, что я крест целовал и клятву принес на грамотах Ярославовых боронить землю Русскую от недругов наших, откуда б они ни пожаловали. Но псковичи, ни вас, ни меня не уведомя, союз заключают с неверными. Так кто же переступает через крестоцелование? Вы и братья ваши псковские! Хорошо. Вам полки мои неугодны. Я уведу их, но ведайте впредь: коли набежит емь или ливонцы, я перстом не пошевельну пособить вам. Пусть они жгут ваши города и веси, пусть берут в полон жен в детей ваших! Пусть! Видит бог, во всем вина будет токмо ваша. Ва-ша, злодеи своих домов!