– Лесси! Вот ты где! – Капитан опустился на колени рядом с ней, вздрогнул, увидев на руках девушки кровь, с первого взгляда понял, что положение Ронтона безнадежно, и крепко сжал ее ладонь. А она смотрела в любимые глаза, по щекам ее текли слезы и никак не могли остановиться.

– Прости меня. – Тело девушки била дрожь. – Прости меня, Кен, прости меня. Я люблю тебя. Но я не могу по-другому. Не стоило тебе любить ведьму…

Она медленно, через силу поднесла левую руку к обвившей ее запястье серебряной нити и, в последний раз взглянув в отчаянные глаза внезапно понявшего все Дрогова, решительно потянула за невесомое серебро.

Нить протянулась мгновенно. Лесси показалось даже, что она всегда была здесь – невидимая, но очень прочная нить, против ее воли связавшая Живу с Серебряным Опалом.

«Ты готова заплатить мою цену, ведьма», – это был даже не вопрос.

«Да».

«Я принимаю твою плату».

«Ну давай же свою силу, скорее, черт побери!» – у Лесси совсем не было времени, Марис умирал у нее на руках.

«Тебе даже не интересно, что и как именно произойдет с тобой?» – казалось, камень был удивлен.

«Силу! Дай мне силу!!!»

«Бери!»

Тонкая серебряная нить в мгновение ока стала широкой рекой, бурлящей от переполняющей ее магической силы. Эта мощь вливалась в Лесси неудержимым потоком. Джастин оказался прав, мелькнула несвоевременная мысль. Сила Серебряного Опала была сродни силе Жив, и Лесси свободно могла ею пользоваться. Девушка накрыла ладонями страшную рану брата, и почувствовала, как из ее рук заструился поток теплой живительной энергии. Она тщательно, очень тщательно, не скупясь и не отмеряя силу, штопала раны Мариса, заставляя срастаться порванные внутренние органы и сломанные ребра, заставляя сердце биться, а легкие – дышать, заставляя кровь нести жизнь к каждой клеточке его тела. Ведьма не жалела силы, ее теперь было в избытке, и поднялась с земли, только когда Ронтон, живой и совершенно здоровый, сел и недоуменно оглянулся вокруг.

Ничего не объясняя, Лесси встала и направилась к лежащим по соседству другим раненым. До самого заката, а потом и всю ночь она ходила по полю боя, а затем по лагерю мятежников, пока в нем не осталось ни одного раненого. Она исцелила даже пленных альгавийцев. С каким-то яростным ожесточением ведьма разбрасывала силу Серебряного Опала направо и налево, транжирила, не считая и не скупясь, и все равно чувствовала, что той слишком много. На рассвете – она совершенно не чувствовала усталости, она вообще ничего не чувствовала, кроме злого ожесточения – Жива вышла в лес, высоко подняла руки и начала творить обряд возрождения. Она изгоняла ледяную отраву из камней и цветов, из песен птиц и шелеста листьев, из ветра и солнечных лучей. Она не оставляла своей земле даже воспоминания о черном тумане и безжизненной серой пелене. Она возвращала своей земле радость и жизнь. Она напоила водой иссохшую землю, она разогнала тяжелые тучи, она помогла подняться к солнцу каждой травинке, каждому цветку. Лесси лечила раны Ор-Сите так же, как до этого лечила раненых людей – уверенно, всеобъемлюще, безоглядно. Жива простояла на одном месте целые сутки, не чувствуя ни усталости, ни голода, ни жажды.

Утром следующего дня Лесси вернулась обратно в лагерь. Кажется, за ней следовали какие-то люди – она видела их будто сквозь серебристую дымку тумана. Вокруг нее и внутри нее была звенящая пустота. Лесси безучастно прошла сквозь ряды палаток, не замечая суеверного ужаса, с которым глазели на нее солдаты, вытащенные ею из объятий смерти. Она спокойно зашла в большой командирский шатер, и Контерд с Ронтоном и другими офицерами молча застыли, глядя на нее.

– Что мне еще сделать, Марис? – спросила она, обращаясь к одному командору. – Пока сила у меня безгранична, но я не знаю, долго ли это будет продолжаться.

В черных глазах Ронтона – единственных в палатке – была горечь понимания, и ей внезапно захотелось ударить брата за это сострадание. Сделанного не вернуть. Его жалость ей не поможет, да и ничья не поможет. Просто ей не удалось обмануть судьбу.

– Что еще нужно сделать? – упрямо повторила ведьма, обращаясь на этот раз к Контерду.

– Садитесь, мисс, – тяжело пригласил герцог. – Сила, которой вы владеете, нам сейчас очень нужна.

– Ты знаешь, что с ней, Кен? – Грай поставил стакан на стол и посмотрел капитану в лицо.

Дрогов скривился и отодвинул бутылку подальше. Вино в него не лезло, у рома был отвратительный вкус, и вообще – напиваться не хотелось. Хотелось прирезать кого-нибудь – или удавиться самому, хотелось орать во весь голос – или завыть по-волчьи на луну. Велеть Граю заткнуться – и излить кому-нибудь душу. С корнем вырвать чувство, которое перемололо его с костями – и любить вечно, даже если любовь несла только страдание.

– Нет, – выдавил он.

– Я разговаривал с Ронтоном. – Боцман опустил глаза. – Он знает…

– А я уже не уверен, что хочу знать это, Том. – Слова давались Дрогову с трудом.

– Это тот камень, за которым мы таскались на острова Куччанг, – все же сказал Грай. – Ей не хватило силы, и она прибегла к его помощи.

– А взамен…

– А взамен отдала ему свою душу, саму себя, я не знаю, как это правильно назвать…

– Выходит, то, что сейчас рядом со мной – лишь телесная оболочка? – с болью промолвил Дрогов. – Тело без души?

Боцман опустил голову.

– Я не верю в это, Том, не верю, не верю! – взорвался капитан. – Акульи потроха! Должен же быть какой-то способ вернуть ее назад!