Марко вспомнил, как Тоган снёс голову парламентёру, не дав тому сказать ни слова, и, вздёрнув её высоко вверх, во весь опор поскакал к ощетинившемуся копьями строю врага. Прошло несколько драгоценных мгновений, прежде чем его нойоны поняли, что он уже начал битву, не дожидаясь их и не отдавая никаких приказов.

Может быть, из-за этого презрения к смерти бойцы и обожали своего командира. Возможно, им казалось, что это признак доблести. Но в этом презрении только сейчас Марко разглядел жутковатую ненависть Тогана к себе самому. Ненависть и презрение к себе, к своему телу, к своему происхождению, ко всему свету, окружившему его – недочингизида и полукатайца. И в словах Тогана, обращённых к нему, Марку почудилась ревность кровного сына к любимому пасынку отца, хотя речь и шла вовсе не о нём, пришлом варваре.

– Отец думал, что моё рождение станет началом новой расы. Нового народа. Этот новый народ будет пронизан катайской культурой и напоён мунгальской степной силой, – продолжал Тоган. – Этот народ станет хребтом новой империи, самой великой страны, которая объединит всю Сушу под одним языком, одной религией, одной культурой. Ха-ха-ха! Какой дурацкий замысел! Посмотри на меня, Марко! Посмотри на мои девичьи ручонки, беспомощные пальчики, посмотри – вот он я, «великий воин»! Знаешь, что говорил мне в детстве Темур? «Попроси мамку купить тебе румян!» Или: «Я смотрю на твои крохотные ножки и думаю, что тебе их наверняка бинтуют так же, как придворным куклам». Это говорил мне чистокровный чингизид… Но я упорно стирал пальцы в кровь, сотни тысяч раз втыкая копьё в манекен из рисовой соломы, а он тем временем хватал за задницу мальчишек-евнухов. Я с первыми лучами солнца стоял на спине своего коня, на скаку разбивая одну мишень за другой, а Темур валялся с наложниками Цзы Чэня на пуховых подушках, обсуждая, добавить в этот аромат нотку корицы или всё-таки кардамона? Я ненавидел своё угловатое и худое девичье тело, а слоноподобный багатур Темур разгибал подковы только затем, чтобы очаровать какого-нибудь деревенского идиота с огромным членом!

Казалось, что Тоган сейчас разрыдается, но слёзы только стояли в его глазах, как чай, когда его невежливо наливают в чашку «с горкой» и он подрагивает над фарфоровыми краями, чудом не проливаясь. Наверное, он панически боится слёз и привык их сдерживать любой ценой, подумал Марко. Тоган пристально посмотрел на него и продолжил:

– Ты помнишь иероглиф «раздор»?

– Да, конечно. Две женщины под одной крышей.

– А в нашем походном дворце было восемнадцать женщин со своими детьми. Можешь себе представить? Хотя… Ты ведь не застал походных дворцов… Я сам помню их как страшный сон. У меня двенадцать сестёр и девять братьев, но я боюсь их как огня. Каждый раз, ложась спать, я думаю, что если мне суждено умереть сегодня ночью, то никак не от вражеского меча, а от яда, который вольёт мне в чай какая-то из моих сестёр, или от ножа, которым перережет мне горло кто-то из братьев.

– А ты помнишь среди них Чиншина? – в памяти Марка почему-то всплыл давний рассказ Хубилая о своём любимом сыне.

– Чиншин? Конечно, я помню его. Я думал, ты о нём не слышал, и как раз хотел упомянуть его. Чиншин-небожитель. Чистокровный чингизид, прямой потомок Тэмуджина. Без примесей чужой крови. Не то что мы – полукровки. Темур, кстати, тоже чистокровный… У них с Чиншином одна мать. Они самые старшие, родились ещё до того, как отец решил осчастливить мир сотворением нового племени. Чиншин, конечно, был лучшим из нас. Он как-то умудрился взять то хорошее, что растворено где-то в глубине отцовского характера, что-то запрятанное глубоко между его легендарной злобой и подозрительностью. С ним хотя бы можно было разговаривать по-человечески. Можно сказать, что какое-то время он заменял мне вечно отсутствующего отца. Защищал меня от Темура… Жаль его. Он страдал падучей. Это делало его недопустимо уязвимым… нельзя иметь слабостей в таком гадюшнике, как наша семейка, а уж болеть – просто дело невозможное. Я сначала думал, что в нужный момент наши милые слуги, по доброму совету кого-то из наших сестёр или братьев, просто оставили его без помощи, и он умер. Он таинственно умер. Кстати, я не слышал, чтобы кто-то видел его труп вблизи или был на его похоронах. Я помню отцовское горе – отец как раз был в походе и пропустил и сам момент смерти, и последующие похороны, помню, как рабы пронесли его тело на руках через двор, но годами позже мне почему-то пришла в голову мысль, что это был фарс, спектакль, что Чиншин обманул нас, один или в сговоре с отцом, не знаю, но обманул… Мне кажется, что он просто ждёт своего часа, спрятавшись, затерявшись на просторах Империи. И как только отец ослабнет…

– А Темур? Чувствует ли он себя преемником Кубла-хана, если он самый старший?

– В том-то всё и дело, Марко. Чувствуешь ли ты, как отец слабеет?

– Честно говоря, нет. На днях он снова развлёкся поединком с быком – убил его, ударив рукоятью меча промеж рогов. С одного раза.

– Ах, Марко-Марко, в тебе нет голоса нашей кипящей крови. Ты хороший парень, но тебе не хватает того яду, что плеснул в наши жилы Тэмуджин. Что такое для императора физическая сила? Прошли десятилетия, судьба Великого хана решается вовсе не на борцовских состязаниях, не в белых юртах немытых идиотов, которые считают себя старейшинами. Империя стала слишком большой, слишком много кровей слилось в её безграничное море. Я говорю о внутренней силе. Сможет ли он, как раньше, одним блеском своих глаз удержать от броска взбесившийся легион?

– Да нет, я не думаю, что он слабеет, – соврал Марко, и осознание того, что он лжёт, лжёт намеренно, лжёт, совершенно искренне надеясь обмануть собеседника, отрезвило его. Он заглянул в сузившиеся от алкоголя глаза Тогана и попытался изобразить наивный взгляд ребёнка. Тоган немного высокомерно всхрапнул, смешок вышел комканым, как фырканье породистого коня, и Марко мельком отметил: удалось.

– Ты не видишь. Ты просто не видишь. Причина проста – ты не помнишь его молодым. Хотя у нас с тобой и небольшая разница в возрасте, но несколько лет назад отец начал сдавать так внезапно и так сильно, что внимательному человеку заметить это было бы нетрудно. Марко, присмотрись как-нибудь к нему, и ты увидишь: где-то глубоко он совсем старик. Если соскрести эту шелуху, называемую императорским величием, то ты увидишь растерянного старикашку, который вдруг обнаружил, что у него начинает размякать член, когда-то казавшийся стальным, – сказал Тоган, хохотнув в конце своей шутке, которая показалась ему на редкость удачной.

– Ты хочешь сказать, что за всеми смертями может стоять Темур?

– Я хочу сказать, что ослабление отца выгоднее всего двум людям – прежде всего, Темуру, как самому старшему и чистокровному чингизиду, и Чиншину, при условии, что я прав и Чиншин сымитировал свою смерть, обманув всю семью включая отца.

– Я, кажется, понимаю, чего ты хочешь от меня, – задумчиво проговорил Марко, поводя пальцем по краю пиалы с вином. Капли густо стекали с фарфора угловатыми уступами, пошло напоминая кровь.

– Воспользуйся своим даром – загляни в сны моих братьев. Ведь главное для ищущего – точно знать имя того, кто прячется. Или место, где его искать. Ты умный парень, Марко. Даже странно, что варвар может быть таким прозорливым, да ещё в таком возрасте. Ты быстр, ты хитёр, я верю, что у тебя всё получится.

– А ты…

– У тебя есть ещё одно преимущество передо мной, Марко, – перебил его Тоган. – За тобой никто не будет наблюдать так же пристально, как наблюдают за мной. Каждый мой шаг известен моим драгоценным сёстрам и братьям. А ты можешь притвориться мошкарой. Ты странный, а странностей боятся и пытаются их игнорировать. В конце концов, ты – «белый варвар-убийца, пришедший с Луны».