Внутреннее пространство фургона заботливо охраняется от пыли во время переходов: оно зачастую изобилует роскошью, великолепно украшено, заставлено сундуками, обвешано шелками и прочим добром, награбленным с торговых караванов; оно освещено болтающимися под потолком масляными лампами, золотистый оттенок их свету придает жир тарларионов; свет падает на шелковые покрывала и великолепной работы ковры с длинным ворсом. В центре фургона располагается маленький, глубокий очаг. Сделан он, как правило, из меди и закрыт бронзовой решеткой. Здесь иногда готовят, хотя сосуд в основном предназначен для того, чтобы хранить тепло. Дым уходит через отверстие в вершине шатра, которое закрывается во время движения фургона.

Внезапно послышался топот ног каийлы по траве и чей-то взвизг. Я отпрыгнул, чтобы избежать соприкосновения с лапами обозленного животного.

– Прочь, болван! – раздался звонкий девичий голос, и, к моему изумлению, в седле чудовища я увидел прекрасную, юную, живую и разгоряченную девушку, натянувшую поводья.

Она не была похожа на прочих женщин народов фургонов, которых мне довелось увидеть, – грустных, стройных женщин с заплетенными волосами, копошащихся в своих темных одеждах у котлов.

На девушке была короткая, плотно облегающая стройную фигурку кожаная юбка с разрезом справа, позволяющим сидеть в седле каийлы, и кожаная безрукавка с алым капюшоном, почти скрытым пышными, темными кудрями, небрежно перевязанными алой ленточкой. Как и другие местные женщины, девушка была без вуали, и, как и у других, в носу её красовалось тонкое драгоценное кольцо, свидетельствующее о её принадлежности к народу фургонов.

Роскошные черные глаза, как угли, блестели на смуглом лице идеальной формы.

– Что это за дурак? – спросила она Камчака.

– Не дурак, – ухмыльнулся Камчак, – а Тэрл Кэбот, воин, который держал со мной траву и землю.

– Он – чужак, – заявила она, – его необходимо прикончить.

Камчак снова ухмыльнулся.

– Он держал со мной траву и землю.

Девушка насмешливо фыркнула и, воткнув маленькие шпоры своих сапожек в бока каийлы, ускакала.

Камчак рассмеялся.

– Это Херена – девка из первого фургона, – пояснил мне он.

– Расскажи мне о ней.

– Что тебе рассказать? – поинтересовался Камчак.

– Что означает «быть из первого фургона»?

– Ты почти ничего о нас не знаешь! – объявил Камчак.

– Что правда, то правда, – согласился я.

– «Быть из первого фургона», – пояснил он, – значит принадлежать к семье Катайтачака.

Я медленно повторил имя, стараясь запомнить его. Пришлось признать, что проще всего это сделать, произнося его на четыре слога.

– Ка-тай-та-чак. Он – убар тачаков? – спросил я.

– Его фургон – это ведущий фургон, – улыбнулся Камчак, – и именно Катайтачак сидит на сером одеянии.

– На чем, на чем?

– Это одеяние, – терпеливо пояснил Камчак, – является троном убара тачаков.

Таким образом, впервые я услышал имя человека, который, как я заключил из всего рассказанного мне, был убаром тачаков, этого свободолюбивого и свирепого народа.

– Как-нибудь попадешь к Катайтачаку, – сказал Камчак, – я часто бываю в фургоне убара.

Из этого замечания я понял, что Камчак был не последним человеком среди тачаков.

– Все домашние Катайтачака принадлежат к одному фургону, и быть в числе приближенных убара значит принадлежать к первому фургону.

– Понял, – кивнул я. – А девушка? Она кто – дочь Катайтачака? Убара тачаков?

– Нет, она ему не родственница, как большинство из первого фургона.

– Мне кажется, что она очень отличается от женщин вашего племени.

Камчак снова рассмеялся, и цветные шрамы на какой-то миг сморщились на его скуластом лице.

– Еще бы, – сказал он, – она воспитана для того, чтобы послужить призом в играх Войны Любви.

– Я не понимаю, – со вздохом признался я.

– Ты видел Равнину Тысячи Столбов? – спросил меня он.

– Нет.

Я как раз собирался расспросить его поподробнее, как вдруг услышал громкое фырканье и визг каийлы где-то меж фургонов. Вслед за этим послышались громкие крики женщин и детей. Камчак, прислушавшись, на секунду замер; прозвенел сигнал маленького гонга, и воздух дважды огласился ревом рогов боска.