— Да, возможно, он вас опозорил. И я знаю, что именно из-за этого вы переехали, — говорю я. И снова смотрю на слегка потрепанного Марва. — Но ведь он пришел к вам? Пришел. Нашел в себе силы заговорить с вами. Это был знак уважения. Большей почтительности и большего уважения проявить просто невозможно.

Марв ежится и облизывает окровавленную губу.

— Он знал, что вы его поколотите. Но он все равно пришел.

И теперь я смотрю прямо в глаза Генри:

— А вы бы на его месте сумели сделать то же самое? Пришли бы на разговор к такому, как вы?

Отец Сьюзен очень тихо просит:

— Пожалуйста…

И я чувствую глубокую жалость к этому человеку. Как же он, наверное, страдал.

— Пожалуйста. Уходите.

Но я не ухожу.

Я стою перед ним еще несколько мгновений. И жестко говорю:

— Подумайте над этим, пожалуйста.

И только оказавшись в машине, понимаю, что Марва нет рядом.

Я сижу один, потому что молодой человек с разбитым ртом нашел в себе силы сделать несколько шагов вперед. Несколько шагов в сторону дома. На пороге замерла девушка, с которой он встречался на кукурузном поле перед рассветом.

Они стоят и смотрят друг на друга.

Неделя пролетает быстро.

В тот вечер, когда мы ехали с Кабраматта-роуд, Марв молчал. Заляпал, кстати, кровищей пассажирское сиденье. Он бесконечно трогал разбитую губу, и она снова закровила и все залила. За сиденье я Марва, конечно, отчитал.

— Эд, спасибо, — ответил он на это.

Мне кажется, ему понравилось — вроде как ничего не изменилось, мы по-прежнему ругаемся по пустякам. Вот как из-за сиденья, к примеру. Просто понятно: теперь мы уже не прежние друзья. Потому что будем помнить о прошлом.

Однажды утром я ставлю машину на стоянку, и ко мне выбегает Мардж. Выскакивает из офиса и машет рукой — притормози, мол. Ну, я останавливаюсь, опускаю окно, и Мардж выпаливает:

— Слушай, хорошо, что я тебя поймала! Тут работа наклевывается, вчера вечером позвонили. Похоже, что-то личное.

Сегодня я замечаю, что у Мардж прибавилось морщинок. Из-за этого она странным образом выглядит еще дружелюбней.

— Так что я не хотела этот заказ по радио из диспетчерской объявлять…

— А какой адрес?

— Звонила женщина, точнее, судя по голосу, девушка, и попросила, чтобы приехал именно ты. Завтра в двенадцать дня.

Похоже, я знаю, кто это звонил.

— Кабраматта-роуд? — спрашиваю. — Оберн?

Мардж кивает.

Я благодарю, а Мардж улыбается и отвечает, не за что. Меня так и разбирает позвонить Марву, немедленно позвонить и все рассказать. Но я не звоню. Сначала нужно посадить пассажира в кабину. Профессионал я или нет, в конце-то концов? Однако я проезжаю мимо места, где он в последнее время работает, — что-то они строят рядом с Глори-роуд. Машина его отца стоит там — отлично, значит, и Марв там. Это все, что мне нужно знать. И я еду дальше.

В полдень я останавливаюсь перед жилищем Сьюзен Бойд в Оберне. Она быстро выходит — с дочкой и детским автокреслом.

Некоторое время длится неловкое молчание.

У Сьюзен длинные, медового цвета волосы и карие глаза, как у меня, только темнее. Как кофе, только без молока. Она худенькая. У дочери тот же цвет волос, только они еще не отросли. Над ушами болтаются кудряшки. Девочка улыбается.

— Это Эд Кеннеди, — говорит ей мама. — Скажи: «Здравствуй, Эд».

— Привет, Эд Кеннеди, — говорит малышка.

— А как тебя зовут? — наклоняюсь я.

У нее глаза Марва.

— Мелинда Бойд…

Какая же у нее чудная улыбка…

— Красавица, — говорю я Сьюзен.

— Спасибо.

Она открывает заднюю дверь, пристегивает кресло и малышку. И тут я по-настоящему понимаю: Сьюзен — теперь мать! Ее руки привычно проверяют, натянуты ли ремни в кресле Мелинды. Но все равно она такая же красивая, как и раньше.

Сьюзен работает, правда, неполный рабочий день. Ненавидит отца. Ненавидит себя — за то, что молча все терпит. Ей очень жаль, что так получилось.

— Но я люблю Мелинду, — говорит она. — Она такая милая, такая красивая, хотя вокруг сплошные уроды. — Сьюзен сидит рядом с дочкой и встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида. — Понимаешь, я, собственно, ради нее и живу.

Я завожу машину, и мы трогаемся с места.

В салоне слышен лишь шум мотора; Мелинда Бойд спит. Потом малышка просыпается и начинает играть, болтать, размахивать ручками — все сразу.