Шрифт:
— Ты что-то забыл?..
— Это я, — говорю.
И она осекается.
— Эд?
— Да.
— Что ты…
Рубашка давит на плечи, словно сделана из бетона. Джинсы — деревянные, под ними носки из наждачной бумаги, а на ногах — пудовые ботинки.
— Я тут, — шепчу, — к тебе пришел.
На Одри розовая ночная рубашка. Очень женственная. И по-девичьи нежная одновременно.
Она открывает дверь полностью и стоит на пороге — босая. И трет кулачком глаз, пытаясь изгнать оттуда настырную дремоту. Этот жест напоминает мне о маленькой Анжелине.
Очень медленно я беру ее за руку и вывожу на улицу. Пудовая тяжесть куда-то испарилась. Я вижу лишь Одри; мне нет дела до остального мира. Я ставлю магнитофон на закиданную всяким древесным мусором траву и нажимаю на кнопку.
Сначала звучат радиопомехи. А потом — музыка. Песня — медленная, спокойная, нежно ранящая. Я не буду говорить какая. Неважно. Представьте себе самую прочувствованную, самую проникновенную, самую красивую песню — и вы поймете, что мы слушали. Я выдыхаю, и мой взгляд зацепляется за взгляд Одри.
Шаг — к ней. Я беру ее руки в свои.
— Эд, что…
— Ш-ш-ш…
Я кладу ладони ей на бедра — и она обнимает меня в ответ.
Одри закидывает руки мне на шею и кладет голову на плечо. Она пахнет мужчиной. Сексом, которым с ним занималась. Я лишь надеюсь, что у меня другой запах. Не секса. Любви.
Музыка затихает. А вокал становится громче.
И снова звучит музыка сердец, но как же она прекрасна. Мы кружимся в танце, я чувствую дыхание Одри у себя на шее.
— Ах… — нежно постанывает она.
И мы танцуем на садовой дорожке. В объятиях друг друга. В какой-то момент я отступаю на шаг и кружу ее. А она снова обнимает меня и целует, как клюет, в шею.
«Я люблю тебя», — хочется сказать мне. Но в этом нет нужды.
В небе горит огненный рассвет, а я танцую с Одри медленный танец. Песня заканчивается, но мы все равно не можем разойтись и стоим, держась за руки. Что ж, именно для этого я и включил песню. Она длилась, наверное, минуты три.
Объяснение в любви длиною в три долгих минуты.
И три минуты ей — на то, чтобы понять: она любит меня.
И Одри говорит мне это, правда, другими словами. Она подмигивает и шепчет:
— Однако, Эд Кеннеди, ты… хм…
Я улыбаюсь.
Она тычет пальцем:
— Ладно. Но только тебя одного. Хорошо?
— Хорошо, — соглашаюсь я.
И вбираю взглядом ее босые ступни, щиколотки, голени — и так дальше вверх, до самого лица. Фотографирую ее в голове. Усталые глаза и встрепанные волосы цвета соломы. Улыбка-царапка на пухлых губах. Маленькие уши и гладкий нос. И любовь, которую ей так и не удалось с себя скинуть.
Она разрешила себе любить меня — целых три минуты.
«Могут ли три минуты длиться вечно? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. — Наверное, нет. Но возможно, они продлятся хотя бы некоторое время».
K
Конец
Я поднимаю магнитофон с земли, и мы стоим друг напротив друга. Одри не приглашает меня в дом, а я не прошу ее об этом.
То, что должно быть сделано, — сделано. Поэтому я говорю:
— Ну ладно, пока. Увидимся, когда соберемся играть в карты. А может, и раньше.
— Мы увидимся очень скоро, — уверяет она.
С магнитофоном под мышкой я отправляюсь в обратный путь к своему дому.
Итак.
Двенадцать посланий доставлены.
Задания на четырех тузах — выполнены.
Похоже, это самый замечательный день в моей жизни.
«Я жив, — приходит мне в голову. — И я победил». Впервые за несколько месяцев меня затопляет чувство свободы. Более того, я ощущаю даже нечто похожее на самодовольство. Такое настроение не покидает меня вплоть до дома. Даже когда я вхожу, целую Швейцара в морду и варю на кухне кофе, оно еще держится.
Мы пьем кофе. И вдруг в меня врывается другое чувство. Оно запрыгивает мне в живот, перекручивает внутренности — и выливается наружу.
Не знаю почему, но самодовольство испаряется моментально. Швейцар испуганно смотрит на меня. С улицы слышно, как хлопает почтовый ящик и кто-то быстро бежит прочь.
Я медленно иду к двери. Спускаюсь с крыльца. Выхожу на лужайку.
Почтовый ящик немного перекосился на своей ножке. И выглядит несколько виновато.
У меня дрожат поджилки.