Однажды вечером я слышу стук в дверь — такой же уверенный, как тот, когда приходил парень с папкой. Однако на растрескавшемся крыльце стоит Одри.

На мгновение она отводит глаза, а потом просит разрешения войти.

В прихожей она приваливается спиной к двери и говорит:

— Эд… А можно… можно я у тебя останусь?

Я подхожу и говорю:

— Конечно, ты можешь остаться у меня на ночь.

Но она лишь качает головой, водя взглядом по полу. И так же, не поднимая глаз, идет ко мне и кладет руки на плечи:

— Не на ночь. Навсегда.

Мы опускаемся на пол — прямо в прихожей. И Одри меня целует. Наши губы встречаются, я чувствую вкус ее дыхания, втягиваю — снова и снова — в себя ее аромат. Внутри меня все облекается в ее красоту. Я ласкаю ее светлые волосы. Дотрагиваюсь до гладкой кожи шеи. А она прижимается ко мне в поцелуе. Долгом-долгом.

А когда мы отрываемся друг от друга, подходит Швейцар и садится рядом со мной.

— Привет, дружище, — говорит Одри.

Теперь она смотрит мне в глаза. И я вижу, что она счастлива.

Швейцар оглядывает нас. В его глазах мудрость старости. Он говорит: «Ну наконец-то, чудики вы мои».

В прихожей мы сидим не меньше часа — мне так много нужно рассказать Одри. Она внимательно слушает, поглаживая Швейцара. Одри верит каждому моему слову. И я понимаю: она всегда мне верила.

Я уже собираюсь окончательно расслабиться, как вдруг возникает последний вопрос. Пытаюсь его задавить в зародыше — не тут-то было.

— Папка, — бормочу я.

Вскакиваю и бегу в гостиную. Падаю на колени и быстро перебираю бумажки. Роюсь в записях. Ковыряюсь и вытряхиваю листочки.

— Что ты делаешь? — любопытствует Одри.

Оказывается, она подошла и стоит надо мной.

А я поднимаю взгляд и говорю:

— Ищу запись про… нас. Про это, — и показываю сначала на нее, потом на себя. — Ищу запись, в которой мы вместе.

Теперь рядом со мной на колени опускается Одри. И кладет ладонь на руку, — брось, мол, эти бумаги.

— Мне кажется, здесь этого нет, — мягко говорит она. — Я думаю…

И нежно берется ладонями за мое лицо. Вокруг нее горит оранжевый вечерний свет.

— Я думаю, этот момент принадлежит только нам с тобой.

Уже вечер, и мы с Одри и Швейцаром пьем кофе на крыльце. Пес улыбается, вылакав свою порцию. И, как всегда, заваливается спать около двери. Кофеин, похоже, больше на него не действует.

Пальцы Одри сплетены с моими. Дневной свет постепенно сходит на нет, и я вспоминаю сказанное этим утром: «Если уж ты смог выбраться из болота и выполнить те поручения, значит, все это могут! Не исключено, что каждый из нас просто не знает границ своих возможностей».

И тут я понимаю.

На меня нисходит сладостное, пронзительное и прекрасное в своей яркости озарение. Я улыбаюсь, смотрю на трещину в бетоне и говорю — Одри и спящему Швейцару. Я говорю им то, что говорю сейчас вам.

Я вовсе не посланник.

Я — послание.