А я возвращаюсь мыслями к каждому адресу, к каждому посланию.

— Да, — отвечаю. — Как же не вспомнить.

— Отлично. Теперь на Глори-роуд. Клоун-стрит. А потом к дому твоей мамы. Ариэль-стрит. Последние три адреса ты и сам знаешь.

Мы катаемся по пригороду от улицы к улице, а солнце ползет вверх по небу. Подъезжаем к дому Ричи, потом к детской площадке с нестриженой травой, потом к дому Одри. И каждый раз меня захлестывают воспоминания. Временами мне даже хочется остановиться и погрузиться в них полностью.

Остаться там, вместе с ними, навеки.

Стоять с Ричи по колено в реке.

Смотреть, как Марв качает дочку.

Танцевать с Одри в разгорающемся пламени рассвета.

— А теперь куда? — спрашиваю я, когда мы возвращаемся к моему дому.

— Вылезай, — говорит он.

Ну что ж, делать нечего.

Я спрашиваю:

— Это ты все подстроил? Специально пытался ограбить банк, чтобы…

— Эд. Пожалуйста. Просто заткнись.

Мы стоим рядом с машиной в утреннем солнечном свете.

Он роется в кармане пиджака и что-то достает. Зеркальце.

— Помнишь, что я сказал на суде?

— Помню.

У меня даже слезы на глаза навернулись.

— Повтори, что ты помнишь.

— Каждый раз, поглядевшись в зеркало, вспоминай: ты — покойник.

— Вот именно.

Незадачливый грабитель отступает на шаг и оглядывает меня. Потом криво улыбается и отдает зеркальце. Я смотрю на свое отражение.

— Ну, что скажешь? Разве сейчас в зеркале отражается покойник?

Я барахтаюсь в потоке воспоминаний — столько лиц, столько мест. Я обнимаю девочку на крыльце. Захожу к чудесной пожилой леди, которая ждет своего Джимми. Смотрю, как бежит девушка, — ее ноги в крови, но она все равно стремится к победе…

Я смеюсь вместе со священником. Вижу перепачканные мороженым губы Энджи Каруссо. Ощущаю, как зарождается верность друг к другу в братьях Роуз. Смотрю на ночь, которая озаряется огнями силы и славы, и как мать выплевывает мне в лицо правду о своем разочаровании — и о своей любви. И мы сидим с одиноким стариком в кинозале.

Я смотрю в зеркало и вижу, как мы с другом стоим по колено в реке. А вот Марвин Харрис раскачивает свою дочку, и она подлетает все выше и выше. А вот мы с Одри кружимся в танце любви — всего три минуты, но все же…

— Ну? — спрашивает он снова. — Все еще покойника видишь?

— Нет, — отвечаю я на этот раз.

— Ну что ж, значит, оно того стоило, — говорит грабитель.

И я понимаю: он отправился в тюрьму ради всех этих людей.

И ради меня тоже.

А парень уже поворачивается, чтобы уйти, и говорит:

— Прощай, Эд. Иди в дом. Так надо.

И уходит.

Как Дэрил и Кейт. Я знаю, что больше его не увижу.

Как можно спокойнее я перешагиваю порог и захожу в дом. Дверь открыта.

На диване в гостиной сидит молодой человек. Он со счастливым выражением лица гладит Швейцара.

— Так ты…

— Привет, Эд, — говорит он. — Рад познакомиться.

— Это ты…

Он кивает.

— Ты послал…

Он снова кивает.

А потом встает и говорит:

— Я переехал в этот пригород год назад.

У него короткие темные волосы, рост чуть ниже среднего. На госте рубашка, черные джинсы и голубые кеды. И с каждой минутой он становится все больше похожим на мальчика, а не на взрослого мужчину. Хотя голос его звучит совсем не по-мальчишески.

— Да, где-то год назад. Я видел, как хоронили твоего отца. Смотрел на тебя, как вы играете в карты. На твою собаку. На маму. Я приходил и смотрел — прямо как ты, когда бродил от дома к дому…

Он отворачивается — похоже, ему стыдно.

— Я убил твоего отца, Эд. Организовал ограбление банка, — специально подгадал, чтобы ты был там. Подучил того мужчину творить то, что он творил со своей женой. Приказал Дэрилу и Кейту проделать все, что они проделали с тобой. И тому парню, что привел тебя к камням, тоже приказал…

Он опускает глаза, а потом снова поднимает взгляд.

— Я сделал тебя таким, какой ты есть. Сначала ты был таксист-неудачник. А потом я заставил тебя пройти через все эти испытания.