— Мотив — по-прежнему открытый вопрос, — заключил он. — Что заставляет его учинять такие разрушения?

— Ты веришь, будто этот Саботажник радикал? — спросила Марион.

— Доказательства налицо. Его соучастники. Радикальная листовка. Даже цель: железная дорога — первая цель радикалов.

— Но ты сомневаешься, Исаак.

— Да, — признался он. — Я пытался стать на его место, старался думать, как разгневанный агитатор, но все равно хладнокровное убийство невинных людей не укладывается в голове. В пылу мятежа или забастовки можно напасть на полицейских. Я не оправдываю такое поведение, но по крайней мере могу понять, как искажается образ мыслей человека. Однако безжалостные нападения на обычных людей… бессмысленная жестокость.

— Может, это душевнобольной? Сумасшедший?

— Возможно. Но для ненормального он слишком честолюбив и методичен. Это не нападения под влиянием порыва. Они тщательно обдуманы. И так же тщательно он планирует отход. Если это и безумие, то под строгим контролем.

— Может быть, он анархист?

— Думал над этим. Но зачем убивать столько людей? На самом деле, — задумчиво продолжал Белл, — похоже, он сознательно сеет ужас. Но что он от этого выигрывает?

Марион ответила:

— Публичное унижение Южно-Тихоокеанской железной дороги.

— Ну, этого он, несомненно, добился, — сказал Белл.

— Может, вместо того чтобы думать как радикал, анархист или безумец, ты должен думать как банкир.

— О чем ты?

Он не понимая смотрел на нее.

Марион ответила ясным спокойным голосом:

— Подумай, во что это обходится Осгуду Хеннеси.

Белл задумчиво кивнул. Ирония необходимости «думать как банкир» не укрылась от человека, который ушел от обязательной карьеры в солидном семейном банке. Он коснулся щеки девушки.

— Спасибо. Теперь мне есть над чем поломать голову.

— Я рада, — ответила Марион и насмешливо добавила: — Предпочитаю, чтобы ты ломал голову, а не лез под пистолет.

— А я люблю перестрелки, — тоже насмешливо отозвался Белл. — Они обостряют мысль. Хотя сейчас мы, возможно, говорим не о перестрелке, а о фехтовании.

— О фехтовании?

— Это очень странно. Он убил и Уиша и еще одного человека чем-то вроде шпаги. Вопрос в том, как ему удалось это сделать, когда у противника револьвер. Спрятать рапиру невозможно.

— А может, шпага в трости? Многие в Сан-Франциско носят такие трости для самозащиты.

— Но ведь необходимо извлечь шпагу из трости, а пока суть да дело, противник успеет выстрелить первым.

— Что ж, если он с такой тростью придет к тебе, пожалеет. Ты фехтовал за Йель.

Белл с улыбкой покачал головой.

— Фехтовал, но не дрался на дуэлях. Спортивный поединок и настоящий бой очень отличаются. Мой тренер, а он был дуэлянтом, говорил, что маска скрывает глаза противника. По его словам, когда в первый раз дерешься на дуэли, тебя поражает холодный взгляд противника, намеренного тебя убить.

— И тебя?

— Что — меня?

— Поразил? — Она улыбнулась. — Не говори, что никогда не дрался на дуэли.

Белл улыбнулся в ответ.

— Всего раз. Мы оба были очень молоды. И вид крови сразу убедил нас, что на самом деле мы не хотим убивать друг друга. В сущности, мы до сих пор дружим.

— Если ищешь дуэлянта, их не так уж много в наши дни и в наш век.

— Вероятно, европеец, — рассуждал Белл. — Итальянец или француз.

— Или немец. С этими ужасными гейдельбергскими шрамами на щеке. Марк Твен писал, что они нарочно снимают наложенные хирургами швы и поливают раны вином, чтобы те выглядели страшней.

— Вероятно, не немец, — сказал Белл. — Те предпочитают рубящие удары. Укол, который убил Уиша и второго человека, скорее нанесет итальянец или француз.

— Может, студент? — предположила Марион. — Учился в Европе. Во Франции и Италии много анархистов. Может, там и он набрался всего этого.

— И все-таки не понимаю, как он мог врасплох захватить человека с револьвером. — Белл показал жестом. — За то время, что он вытаскивает шпагу, можно подступить к нему и разбить нос.

Марион потянулась через стол и взяла Белла за руку.

— По правде говоря, я бы хотела, чтоб моей главной заботой был твой разбитый нос.

— В данный момент разбитый нос и даже одна-две раны мне бы не помешали.

— Почему?

— Помнишь Вебера и Филдса?