Шрифт:
Я перехватил затихшего немца, поставил его на ноги и содрогнулся.
Штаммбергер выглядел не просто жутко, он напоминал высушенную мумию из египетского зала Пушкинского музея. Кожа обтянула череп, волос почти не осталось: на макушке торчали реденькие седые клочья. Глаза ввалились и глядели из темных провалов глазниц так, словно на меня смотрела сама смерть.
Немец тихо захрипел, словно прошелестел легкий осенний ветер.
— Вольфганг! — голос помимо воли прозвучал испуганно.
Этого не могло быть. Все, что было там, за светом, было ненастоящим. Это иллюзия, галлюцинация. Она не способна убить. Даже самая жуткая галлюцинация. Не способна! Я повторял это два месяца. Как мантру. Как «отче наш». Я верил в это, я жил этой верой и не свихнулся только потому, что знал: это не по-настоящему.
Но немец у меня на руках был настоящий. И он умирал. По-настоящему! Потому что мы были не в червоточине.
— Вольфганг! — заорал я. — Этого не может быть. Мать твою!
Я опустил немца на подернутую инеем стылую землю.
— Яна!
Яна ответила характерным звуком очищающегося желудка. Рядом присела на корточки Звездочка.
Толку от нее… Она же ничего не может сделать. И Яна не может. И я не могу. Самоуверенный, упертый идиот…
— Этого не может быть, не может. Вольфганг, не умирайте. Не смейте умирать!
Ведь он предупреждал. А я… я же убил его. Но ведь я не убийца. Это же бред. Этого не может быть.
— Этого не может быть.
Немец уже не пытался говорить. В глазах его стояла непереносимая боль. Челюсти свело судорогой. Старик умирал в мучениях. Одному богу было известно, что он сейчас чувствует.
— Кххххахх… — Штаммбергер разжал челюсти и обмяк.
Глаза старика стеклянно смотрели в серое утреннее небо. Я провел рукой по лицу ученого, опуская веки. «Вечный немец» — глупая шутка. Ничто не вечно под луной. Вот только я не думал, что своими руками лишу его жизни.
Я не убийца.
Я не хотел его убивать.
Я не хотел его смерти.
Я даже орать на него не хотел. Так получилось, что сорвался. Но я не хотел зла.
Этого не могло быть. Ведь реален только переход. Все остальное игра воображения. Игра…
Я поднялся. С трудом выстроенные законы моего нового мира, законы, которые я почитал за основу с того самого момента, когда мы прошли через свет в тайском парке возле могилы потонувшей супруги императора, рухнули, как карточный домик. Рассыпались в пепел.
Собравшиеся в груди боль, страх и непонимание рванули наружу. Я отчаянно, по-звериному взвыл и зашагал через поле, не разбирая дороги.
Я не хотел.
Я не убийца.
Это иллюзия.
Игра воображения.
Игра…
Силы кончились, я рухнул на колени и завыл. Хотелось плакать, но слез не было. Только грудь раздирало изнутри от боли и страшного понимания. Это не игра.
Игры кончились.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
…В тот вечер мы бухали у Бориса. Гудели на троих. Поначалу еще мелькал Глеб — Борькин старший братец, — но, оценив наш настрой, он очень быстро ретировался. Есть люди, которые вписываются в любую компанию. А случается, что человек ну никак не вписывается. Глеб на наших пьянках не задерживался никогда, но мне, в общем, было пофиг. Да и Борзый не расстраивался. Без старшего брательника и его вечного псевдоинтеллигентского вида гульбанить Борьке было явно комфортнее.
Пили долго, смотрели какой-то футбол, трещали на разные темы. Не помню с чего, но почему-то понесло на откровения. Может, из-за футбола? Да, наверное. Олежка начал ныть, что спорт испоганился и потерял всякий смысл.
— Если раньше соревнования были международными, то сейчас соревнуются кошельки, — гундосил он. — Вот какого банана в нашей сборной делает негр? Он что, русский?
— Может, русский, — пожал плечами я.
— Сразу видно: футболом ты мало интересуешься, — упрекнул Олежка. — Этот русский в Камеруне родился. Он по-русски говорит через переводчика. И как он может отстаивать честь нашей страны на чемпионате?
— Тебе, что ли, негры не нравятся? — подал голос Борзый.
Он явно уже был пьян. Вальяжно раскинулся в кресле и потягивал коньяк под ломтик сыра.
— Нравятся, — разулыбался Олег. — Особенно негритянки.
— А у тебя была? — заинтересовался Борис.
— Конечно.
— Когда?
— В сауне, — поспешно ответил Олежик, пряча глаза. Из чего можно было сделать вывод: либо негритянки у него все-таки не было, либо было так, что лучше б не сложилось.