Сделать шаг в сторону.

Я оттолкнулся от света, перемещая тело на шаг.

— А смысл?

— Это же червоточина. Прошел сквозь свет — попал на другой слой. Сделал шаг в сторону — попал в точку перехода, прыгнул в другую червоточину. Уж ты-то должен это знать и понимать.

— Я понимаю.

— Тогда чего ты мне мозги полощешь? — поинтересовался недовольный голос совсем другим тембром.

И наступила темнота.

— По-моему, он очухался. — Голос звучал где-то рядом и был до боли знакомым.

Я обернулся на звук. Ну точно. Борян стоял в десятке шагов и с интересом меня разглядывал.

Черты лица его были резкими, взгляд — острым. Сейчас, более чем когда-либо, Борис походил на русскую борзую, оправдывая свою кличку.

С другой стороны маячил Олежка.

— Привет, — я помахал им рукой.

— Салют, — отозвался Олег.

Борис молча кивнул.

— Борян, а ты здесь как?

— Каком кверху, — сердито ответил Борзый.

— Не очень-то вежливо с твоей стороны…

— Еще заходи, — привычно перебил Борис. — «Как я здесь», «как я здесь»? Паршиво.

Олег поцокал языком, с немым укором смотрел на Борзого. Тот явно злился, но я, хоть убей, не понимал почему.

— Я спрашиваю, как ты сюда попал?

— Ты чего, Серенький, совсем дурной? Как все. Умер.

— Как умер? — опешил я.

Вокруг царила тьма, в которой бледно высвечивались лишь две фигуры. Борзого и Олега. Все остальное поглотила шепчущая, живая темнота.

— В общем, быстро и не больно, — отозвался Борис.

— Его брат грохнул, — пояснил Олег.

— Не топчи клумбы, — мгновенно окрысился на него Борзый.

Брат?! Глеб Киселев? Я очень хорошо помнил Борькиного старшего брата. Даже в детстве, когда на старших смотрят снизу и раскрыв рот, Глеб казался странным. Когда детство кончилось, и все выросли, оценка на его счет у меня сформировалась вполне четкая: бесхребетный зануда, пресный, как прокипяченная вода.

Представить себе, что этот человек может кого-то убить, я не мог. Тем более, что он способен порешить собственного братца.

— Как?

Лицо Борзого заострилось еще сильнее, хотя казалось куда уж!

— Серый, ты другие слова знаешь?

— Ну не сам, конечно, — миролюбиво пояснил Олег. — На курок он не жал. Так, рядом стоял. Его спросили: «пристрелить твоего брата?» — а он не ответил, только глаза стыдливо опустил.

— Мне, знаешь ли, от этого не легче, — ввернул Борис.

— Как сказал классик: «Не бойся врагов — в худшем случае они могут тебя убить. Не бойся друзей — в худшем случае они могут тебя предать. Бойся равнодушных — они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существует на земле предательство и убийство». [29]

— Олежик, хлопни варежкой, — сердито попросил Борзый.

Бред какой-то. Все сказанное отдавало ересью, все происходящее тоже. Может, это предсмертная агония, и я тоже…

Я прислушался к ощущениям. Грудь не раздирало, горло не першило, ничего не болело. Слабость прошла. Почему? Ответ показался очевидным.

От этой мысли сделалось жутко. Мне давно уже казалось, что смерть меня не пугает, но сейчас вдруг выяснилось: это не так. Вероятно, страх отразился у меня на лице в полной мере. Во всяком случае, Борис его считал так, словно боязнь смерти была написана у меня на лбу большими буквами.

— Не дергайся, это мы умерли. Ты — нет.

— Почему же я тогда здесь?

Борзый дернул плечом:

— Случайно. Или специально. Это с какой стороны посмотреть.

— А где мы?

— Я тебя не узнаю, — подал голос Олег. — Ты сейчас вопросов задал больше, чем за все время, что я тебя знаю.

— И все дурацкие, — желчно поддержал Борис. — Ты что, маленький? Не знаешь, куда мертвые попадают?

До недавнего времени мне казалось, что мертвые натурально попадают в могилу, ментально — в человеческую память.

— А Звездочка где?