— Что?

— Повернись ко мне.

Девочка обернулась к нам. Хендерсон уже держала наготове открытое зеркальце и теперь подняла его так, чтобы в нем отразилось только лицо Тапело.

— Так что ты сказала?

Глядя прямо на свое отражение в зеркале, Тапело повторила свои слова:

— Прости, пожалуйста.

— Хорошо.

Дальше мы ехали молча. Павлин углубился в дорожные атласы. Хендерсон закрыла глаза, как будто собралась спать. Я сидела, смотрела в окно. Мысли путались и разбредались. Меня тяготило молчание, но было как-то неловко заговорить. Первой не выдержала Тапело.

— А вы знаете, куда мы едем? — спросила она. Павлин посмотрел на нее.

— В смысле?

— Города на побережье… там хуже всего. Вы не знали? Самые больные районы. Вот почему в эту сторону так мало машин. Вообще нет машин. Мы — единственные.

— Почему? — спросил Павлин. — Почему побережье?

— Ну, есть такая теория, что зона болезни — она как ткань. И она распускается по краям.

Павлин кивнул.

— Ну прямо как я.

— Вот почему все съезжаются в центр. Там безопаснее.

Хендерсон открыла глаза.

— А тут будет какая-нибудь заправка, ну или что-нибудь?

— Будет заправка, — сказала Тапело. — Через пару миль.

— Хорошо. А то я действительно очень хочу в туалет.

Над дорогой висел огромный информационный щит. Буквы мигали золотым светом. Слова были такими яркими, что даже я смогла их прочитать.

Водитель! Ты уже принял «Просвет»?

— Знаете, что я слышал? — сказал Павлин. — Что в таких вот новомодных щитах, в каждом из них, течет столько вытяжки, что одному человеку хватило бы на год, чтобы его вообще не затронуло и не глючило. Даже на полтора года. Может быть, больше. Но это же несправедливо. Это несправедливо.

— Это вообще преступление, — сказала Тапело.

— Вот бы добраться до одного из таких устройств. Электронный Просвет, как они это называют. Блин. Уж я бы тогда развернулся. Сделал бы столько всего.

— Что бы ты сделал? — спросила Хендерсон.

— Ну, много разного.

— А, ну да. Много разного.

— А еще у них есть такая машина… она работает на «Просвете». Нет, правда. Кладешь в нее что-нибудь сломанное, зараженное, что-нибудь, что подцепило шум, а потом вынимаешь уже исправленное.

— Нет такой машины, — сказала Тапело.

— Нет, правда. Я слышал. Это секретная разработка. Машина. Такой черный ящик. А внутри — кусочек пространства, не зараженный болезнью. Кусочек мира, где все сигналы и знаки не тронуты порчей, где вся информация — чистая. Вот бы заполучить эту штуку. Вы только представьте себе… Черный ящик. Сколько бы я тогда сделал.

— Так что бы ты сделал? — спросила Хендерсон.

— А почему ты все время об этом спрашиваешь?

— Ну, просто спрашиваю. Так что бы ты сделал?

— Что бы я сделал? Я бы смылся отсюда на хрен. Только меня и видели.

— Знаете что, — сказала Хендерсон. — Я Павлина нашла на улице. Знаете, что он делал?

— Ну, понеслась.

— Он лежал, в жопу пьяный, в темном переулке, а на голове у него была сумка… ну, с какой ходят по магазинам.

— Правда? — сказала Тапело. — В смысле, пластиковый пакет?

— Нет. Женская сумка. Только большая.

— Слушай, не надо. — Павлин обернулся к Хендерсон, но даже не посмотрел на нее. Его взгляд впился во что-то сзади, сквозь заднее стекло. — Ой, бля.

— Что там? — спросила Тапело.

— Какой-то придурок. Он нас догоняет.

— Где? Я не вижу.

Я обернулась и посмотрела назад. К нам приближалась машина. Ярко-красный автомобиль, такой широкий, что он занимал всю вторую полосу. Огромный, мощный. На полной скорости. Еще немного — и он нас догонит.

— Съезжай на обочину, — сказала Хендерсон.

— Что?

— Съезжай на обочину!

И вдруг оказалось, что я не могу пошевелиться. Не могу оторвать взгляд от красной машины. Это был лимузин с затемненными стеклами. Все ближе и ближе. Передний бампер погнут. Весь капот — в шрамах, вмятинах и царапинах. Водителя было не видно. На секунду я потеряла машину из виду — она растворилась в зыбком мареве жара. А когда лимузин выехал из зоны горячего воздуха, он был уже совсем рядом. И тогда же включился звук. Противный, высокий, бьющий по нервам — у меня в голове. Шум.

— Быстрее! — закричал Павлин.

Мы съехали на обочину, и лимузин вильнул в нашу сторону. Мы ударились об ограждение. Жуткий скрежет металла отдался в теле, пробирая до самых костей. Лимузин прижимал нас к ограждению, обжигая бок нашей машины, и день вдруг потемнел, а потом переполнился цветом, разноцветными искрами.

И мне вдруг подумалось, очень четко и определенно, что сейчас я умру. Прямо сейчас, прямо здесь.

Время как будто запнулось и остановилось.

Времени просто не стало.