— Похоже, он в трансе, — сказала Хендерсон.

Руки водителя судорожно сжимали руль, а его голова медленно раскачивалась из стороны в сторону. Он повернулся и посмотрел в нашу сторону. Абсолютно пустое лицо, без всякого выражения.

— Вот, блин, дожили, — сказала Павлин. — Вообще-то такое следует запретить.

Обогнав голубую машину, мы поехали дальше.

— И все-таки что это было? — сказал Павлин.

— Жуть какая, — сказала Хендерсон. — Ну, эта книга. Нет, действительно жуткие вещи тут пишут.

— А что за книга? — спросил Павлин.

— Сердце-обличитель.

— Это такое название?

— Ага.

— Это что, про любовь? Как в любовном романе?

— Нет, это не про любовь.

— Знаешь, Бев, про любовь нет хороших историй. Есть только одна, которая про нас с тобой. Ты слушай меня. Я — твой любовный роман.

— Никакого повода у меня не было, — сказала Хендерсон. — И бешенства я не испытывал. Я любил этого старика. Он ни разу не причинил мне зла. Ни разу меня не обидел.

— Ты о чем? — спросил Павлин.

— Я читаю из книжки.

— А-а.

— Его золото меня не прельщало.

— А меня бы прельстило, — сказал Павлин.

— Его золото меня не прельщало. Пожалуй, виной всему был его глаз! Да, именно! Один глаз у него был как у хищной птицы — голубоватый, подернутый пленкой. Стоило ему поглядеть на меня, и у меня кровь стыла в жилах.

Хендерсон читала, и волосы лезли ей в глаза. У нее длинные волосы, только теперь они грязные и свалявшиеся, а когда она двигает головой, они шевелятся, как живые. Волосы закрывали ее лицо, и я не видела, куда она смотрит. Но у меня было стойкое ощущение, что смотрит она на меня.

— И мало-помалу, исподволь, я задумал прикончить старика и навсегда избавиться от его глаза.

— Вот так вот? — сказал Павлин.

— Ага, — сказала Хендерсон. — Он хочет убить старика. Достал он его.

— Не старик, — сказала Тапело.

— В смысле?

— Его достал не старик, а глаз. И он хотел убить глаз.

— С головой парень явно не дружит, — сказал Павлин.

— Нет, — сказала Хендерсон. — Он тут пишет, что он не сумасшедший. Здесь сказано, что от болезни его чувства только обострились, а вовсе не ослабели и не притупились.

— Какой болезни?

— Тут не объясняется. Может, потом где-то будет.

— А зачем ему убивать этот глаз? — спросил Павлин. — Марлин, ты что-нибудь понимаешь?

— Да. По-моему, да.

— Ему не нравилось, когда на него смотрели, — сказала Тапело.

— Да? — сказала Хендерсон.

— Его бесило, когда на него смотрели.

— А, понятно, — сказала Павлин. — Знакомое чувство.

— Но тут что получается: он же кому-то рассказывает эту свою историю. Значит, на него все равно кто-то смотрит.

— Кто смотрит? — спросила Хендерсон.

— Читатель.

Хендерсон тряхнула головой.

— Давай лучше не умничать. А то у меня от таких рассуждений мозги замыкает.

— Так все задумано. Он хочет вырвать глаза читателю. Рассказчик. Он хочет вырвать глаза читателю!

— Блин, мне это нравится, — сказал Павлин.

— Мудацкие книги, — сказала Хендерсон. — Их следует все запретить. Надо, чтобы издали такой закон.

— Он уже есть, — сказала Тапело. — У тебя в голове.

— Да. Наверное.

— Что?

— Останови машину.

— Я…

— Я сказала, машину останови!

Тапело резко ударила по тормозам. Машина остановилась. Тапело заглушила двигатель. Стало тихо. И только в динамиках радио переливалась электронная мелодия. Первые пару секунд все молчали, а потом Павлин сказал:

— Ты бы, девочка, извинилась.

— Я?!

— Ты.

— А что я такого сделала?

Павлин вздохнул.

— Я не хочу, чтобы она ехала с нами, — сказала Хендерсон. — Давай выметайся.

— Но так же нельзя…

— Выметайся, сказала.

И тогда что-то в Тапело надломилось. Она опустила голову и наклонилась, упершись лбом в руль. Я подумала, что надо вступиться за девочку. Может быть, попросить Хендерсон, чтобы она на нее не сердилась. Уж не знаю, получится что-нибудь или нет, но попробовать можно. Но тут Тапело что-то сказала себе в ладони.

— Не слышу, — сказала Хендерсон. Тапело приподняла голову.

— Прости, пожалуйста.

— Повернись. Я хочу видеть твое лицо.