— Ты давай не тяни, а рассказывай, как ты покончил с собой, — сказала Тапело. — Мне интересно.

— Да, рассказывай.

Шепот в ухо из незнакомых губ — вот как Павлин узнавал о своем очередном задании. Никаких следов. Никогда. Имя, адрес. Фотография. Которую потом надо было сжечь. Подробностей Павлин не знал. Лишь иногда — недвусмысленный взгляд и кивок, означавшие, что можно себя не сдерживать, что «клиенту» должно быть по-настоящему больно. Например, человеку по имени Джим Спендер.

— А что он сделал не так? — спросила я.

— Я не знаю.

— Не знаешь?

— Мне ничего не рассказывали. Да и зачем? Я просто делал свою работу. А что там у них, почему… что за разборки… это меня не касалось.

— Хороший подход, — сказала Тапело.

— И вот тут-то оно и грянуло. Я посмотрел на его фотографию, и у меня вдруг возникло предчувствие.

— Какое предчувствие?

Павлин ответил не сразу. Он на секунду закрыл глаза, помолчал и сказал:

— Что кому-то будет очень больно.

— Ну так правильное предчувствие.

— Но не мне.

— Тоже, наверное, правильное предчувствие.

— Нет, — сказал Павлин. — Это было плохое предчувствие.

Потому что в его работе о таких вещах лучше вообще не думать. Ты просто делаешь, что тебе велено. Не задумываясь ни о чем, кроме технической стороны дела. И Павлин так и делал. Никогда ни о чем не задумывался. До той минуты.

— Вот так, из-за одной фотографии? — спросила я. — Посмотрел на нее и задумался?

— Да.

— А как он выглядел, этот человек?

— Да самый обыкновенный человек. Незнакомый. Вообще ничем не примечательный, разве что только прическа у него была как у Элвиса.

— Как у кого? — спросила Тапело.

— Элвис Пресли, — сказала я. — Очень известный певец в прошлом веке.

— Да я шучу. Откуда, вы думаете, у меня это имя?

Я посмотрела на нее.

— Моя мама, она обожала Пресли. Господи, вы, ребята, вообще дремучие. Это город, где он родился. Элвис Пресли. В 1935-м, в Тапело, штат Миссисипи.

Павлин покачал головой.

— Так что было дальше? — спросила Тапело.

Спендер жил в автоприцепе, в «палаточном городке», на территории, которую городской совет выделил беженцам из районов военных действий. Павлин приехал туда под вечер, в один унылый осенний вечер, как он сам нам сказал, уже в сумерках. Посреди лагеря горел костер. Вокруг костра стояли детишки: грели руки и наблюдали затем, как горит кипа журналов. А вообще в лагере было пустынно. На ступеньках одного из фургонов сидели двое парней. Они смотрели на Павлина, и их взгляды были как стиснутые зубы. Он узнал этот взгляд. Помнил его по войне. Какая-то женщина поспешно снимала с веревки белье. Начинался дождь. Наверное, дым от костра попал Павлину в глаза: все вокруг было зыбким, размытым и как бы иносказательным. Павлин обратился к детишкам. Спросил, где найти Джима Спендера. Показал фотографию.

— Вон он, как раз уезжает, — сказал один мальчик и плюнул в костер, а другой мальчик ткнул пальцем в сторону голубой машины, стоявшей рядом с прицепом.

Павлин пошел туда; и вот тут началось что-то странное. Он держал фотографию в руке, и когда посмотрел на нее, лицо человека на снимке было другим. Оно изменилось. И продолжало меняться буквально у него на глазах. Оно словно таяло, расплывалось. Павлин остановился и протер глаза. Потом опять посмотрел на снимок. Теперь все было нормально. Лицо снова стало таким же, как раньше. Хотя что-то в нем изменилось неуловимо. Он так и не понял, что именно.

— И что? — спросила Тапело. — Что тут странного?

— Это длилось буквально мгновение. Одно мгновение.

— А, все. Поняла. Твой первый приступ.

Павлин кивнул. Он заметно разволновался, растревоженный воспоминаниями.

— Я не знал, что это было.

Это было в самом начале, когда болезнь проявилась впервые, объяснил он, и никто не знал, что происходит. Еще до того, как создали лекарство. «Просвет». Павлин, конечно, читал в газетах, что началась странная эпидемия, — но это происходило с другими людьми. Не с ним. Не здесь, не сейчас. Он был солдатом, наемным громилой, крутым и неслабым.

— Ты жил вместе с мамой, — сказала Тапело.

— И мне ничто не грозило.

— А ты помнишь свой первый раз, Марлин?

— Что?

— Свой первый приступ. Ты помнишь?

— А, ну… я…

— Самое странное, — сказал Павлин, — когда я увидел на фотке другое лицо, мне оно показалось знакомым. Вот это меня и добило. Как будто я его где-то видел, давным-давно.

— А ты его видел? — спросила Тапело. Павлин посмотрел на нее.

— Мне было страшно. И потом, все случилось так быстро. Прицеп был меньше и чище, чем все остальные. И модель была поновее. Внутри горел мягкий свет. Занавески на окнах были плотно задернуты.