Это провокация Лизы? Они действуют сообща? Лиза смеётся. Зачем? Что я сделал плохого?! В этом есть некий смысл. Для неё? Для меня? Для Адель?

Как всё сложно, но я разберусь обязательно – слишком далеко всё зашло.

Придёт девятый день, и я сдержу данное обещание – всё, как Лиза просила. Если это её жестокие шутки, то я заслужил их, а Адель всего лишь посредник в их осуществлении. Она действительно медиум между мной и Лизой – в том её важная и одновременно жалкая роль. Я общаюсь с Лизой напрямик – без посредников и Адель. Она хочет испортить наши отношения, ведь мы продолжаем любить и продолжаем верить. У Адель не получится загубить любовь. Как когда-то получилось у меня.

Не получится…

От причинённых побоев Адель оклемалась как кошка с девятью жизнями.

Синяки и царапины заживали неприлично быстро. Адель простила меня. Похоже, что любит. До сих пор. Мазохистка. Не стала мстить, не стала писать заявление прокурору, не побежала доносить следователям, как я жестоко избил её накануне. Неизвестно, было ли ей хоть капельку стыдно за игру со смертью, но она старалась об этом не вспоминать. В ту садистскую ночь я довез её до дома, и она молча вылезла из машины. На следующий день созвонился, спросив про самочувствие. Адель отвечала, что всё в порядке, как будто давно ждала, чтоб кто-нибудь её изувечил, словно боль заменяла ей секс. Скорее всего, так и есть. Адель получила незабываемое мазохистское удовольствие. Неспроста многие женщины в русских селениях терпят, когда их регулярно бьют. Терпят, ждут и верят. Бьёт – значит, любит. Верила ли в это Адель? Слишком сложно разобраться в её душевных потёмках. Слишком сложно…

На работе я так и не появлялся и не отвечал на звонки, периодически выключая телефон, не боясь, что меня уволят или вычтут штраф из зарплаты. Абсолютная пустота в голове не занималась подобными мелочами – банальные неурядицы, и точка. Что они значат по сравнению с игрой со смертью?

Несколько раз на связь выходил Белкин, сменивший номер. По глупости я взял трубку. Белкин искал меня, как искало всё начальство.

– Ты где? – спрашивал он. – Жив?

– Ни жив, ни мёртв, – отвечал я сердито, – чего тебе?

– Ты куда пропал? Фридман на меня всех собак спустил.

– Передай ему, что я улетел на Ямайку курить дурь и посвящаться в растаманы! Передай ему, что у меня крупные неприятности! Скажи, что проблемы с родственниками, что я сбежал далеко-далеко. Махнул на Урал, слышал?

– Снова проблемы? Ты пока не начал пить?

– Похоже?

– Голос трезвый. Не заплетается.

– Пока не начал.

– Планируешь?

– Отстань! Ты-то как?

– Нормально. Получаю подзатыльники от шефа. Нас уже лишили премии, а тебя, похоже, и зарплаты.

– Неважно. Мне давно всё по барабану. Как Секир?

– Лечится, но приступил к работе. Ему позарез нужны деньги, так что батрачит за двоих.

– Кончилась медицинская страховка?

– Кто его разберёт! Бери трубку, когда тебе звонят!

– Не обещаю. На чужие номера не отвечаю. Не звони. Если будет нужно, я сам найду тебя. Фридману привет!

Разговор прекратился. Пусть батрачат Белкин с Секиром.

Закончилась целая неделя. Я отсиживался на дне и думал о привычных вещах: жизни, смерти и Лизе. Прожил семь дней с хвостиком, и скоро грядёт девятый. Девятый день – самый важный после смерти Лизы. День, когда мне предстояло выполнить волю покойницы.

На закате я отправлюсь на кладбище.

Настроение с утра было приподнятым. Странно: мне идти на могилу, а я слегка навеселе. Ощущения, словно перед свиданием, не перед первым, конечно, но волнения не меньше. После подгорелой яичницы и кофе перечитывал её послание, ища в нём новые скрытые смыслы. Перечитал пять раз, не найдя ничего нового, но текст повторял и проговаривал про себя. Память в порядке, особенно механическая.

Пошарил в гардеробе, вспомнив аромат её одежды. Вещей накопилось уйма, так что пора сдавать в секонд-хенд. Так поступил бы любой вдовец-скупердяй, но не я.

Память не отдают и не продают – её помнят. Вещи Лизы стали мои единственным фетишем, а я превратился в последнего фетишиста. То, чего опасался и чего отстранялся, стало моей любимой привычкой. Я перебрал все её чулки, трусики и лифчики, модные платья, бижутерию, и меня не покидало её колье, старательно возвращённое в день её ухода. Вечное напоминание. Колье передавало её запах и молодость, но вызывало ненужные всплески эмоций. Фетишизм сам по себе, в принципе, вызывал эмоции и заменял Лизу, но я вскоре одумался и спрятал колье в верхний ящик письменного стола, её вещи аккуратно разложил по полочкам, а платья повесил в шкаф. Эмоции заряжали меня как громоотвод от удара молнии. Напряжение готово перевалить за разумные пределы. Следовало снова на кого-то наброситься, но Адель рядом не было. К сожалению, она не груша для битья, а больная слабая женщина. В этом я уверился окончательно, чуть-чуть пожалев её, но без трагизма.

Предугадывая возможные сюрпризы, я не сообщал ей о предстоящем походе на кладбище. Если Адель знакома с посланием, то наверняка знала, что меня сегодня ждёт. Мне представлялось, что они вместе писали прощальное послание. Сидели в каком-нибудь интернет-кафе под чашечку капучино и строчили мне письмецо.

Лиза придумывала текст, а Адель редактировала. Удобно и просто, чтоб запудрить мозги. Стоп! Я начинаю грешить на Лизу, что вдвойне грешно на девятый день, и я старательно прекращаю.

Звать Адель с собой невозможно. Захочет, объявится сама, а на свидании третий всегда лишний, и оно предназначено мне одному. Без свидетелей, без Адель. И Лиза даже не намекала. Она любит уединение и не любит толпу. Два гостя – уже толпа. Так, наверно, считает и Лиза.