Рашид умял свой кусок и отошёл к ящику, куда задумал убрать остатки сырого мяса.

Он нагнулся и раскрыл ящик, залез туда и стал что-то искать в нём, азартно ковыряясь. Одним куском не насытишься. Требовалась добавка. А Рашид был хоть невысокого роста, но коренастый и с мышцами, явно таскал много тяжестей и считался героем социалистического труда. В общем, работяга номер один – мечта любого прораба.

Рашид несуразно бормотал на киргизском. По грубым интонациям я догадывался, что ругался. По-нашему, по-мужицки. Я бы дал сто баллов, что он выучился и нашим крепким словцам. Так и вышло. С киргизской нецензурщины Рашид перешёл на славянский мат. Мне стало смешно, как он коверкал наши набившие оскомину ругательства. Смешнее некуда.

Затем он достал непонятный светлый предмет и отбросил назад. Я нагнулся и поднял предмет с пола, засыпанного гравием и песком. С тихим ужасом понял, что держу человеческую кисть, прижимая толстый и указательный пальцы. Глотка непроизвольно выплюнула остатки пережёванного куска, но большую часть я успел проглотить. Вот что за мясо Рашид жарил на сковородке.

От охватившего меня кошмара я отбросил отрезанную кисть в стену.

Рашид не отрывался от ящика. В мою сторону полетело запястье с канвой обветшалых волос.

Меня отклонило в сторону. Подползя в угол, я стал блевать на гравий, опорожняя нутро. От вида собственной тошнотворной массы рефлекс повторялся, и я извергал из себя всё содержимое, захватив начало кишечника. Так неудержимо и долго я никогда не блевал.

– Эй? Ты чего? – грозно обернулся Рашид. – Недожарено?

– Ты людей жрёшь, паскуда?! – хрипел я, задыхаясь в самопроизвольных испражнениях.

– А чо? Жалко?

– Людей жрёшь! И я? Людоед проклятый!

– Кого еще жрать?! Голод не тётка.

И в том он был прав.

По сути, что ему ещё остаётся? Чем питаться?

– Кто эти люди? – спросил я, отворачиваясь от блевотной массы и подползая за тряпкой, чтоб утереться. В горле саднило. Водка и человечина обжигали слизистые. Искал глазами воды.

– Местные все. Все мы местные, и они местные.

– Пить!

– У стены канистра.

Я подполз к стене и поднял первую попавшуюся, чуть не присосавшись.

– В этой бензин, шайтан! Мелкую бери!

Выбросив первую, присосался к мелкой канистре. Каннибал не обманул. Обожжённое горло остужала затхлая вода, как с прошлогодней весны, но приятная. Ни водка, ни брага, ни бензин – питьевая вода. Речная, дождевая, канализационный сток – неважно. Вода!

Оторвавшись от канистры, я, тяжело дыша, прислонился к стене. На ум приходили страшные мысли – я в логове пожирателя человечины. Гастарбайтер-людоед заманил в ловушку, зарежет ножом, разделает и поджарит. Подобного финала никто не ожидал. Людоед был любимым порождением тьмы, а оно само нашло меня и спустило в ад. Оставалось молиться и надеяться на чудо.

– Ты не съешь меня? – как обмочившийся мальчик, я спросил его жалобным и всё ещё хриплым голосом.

– Мяса навалом. Ты гость.

– Откуда столько мяса?

– Местные все, – равнодушно повторил Рашид, усевшись на корточки. – Зачем далеко ходить, когда еда рядом?

– Своих кромсаешь?

– Жрать чё-то надо. Денег не хватает.

И для подтверждения, так сказать, чтоб не быть голословным, прожорливый нелегал решил показать провизию лицом. Он содрал со стены лопатку и стал отгребать гравий и песок с пола. Снизу показался чей-то лысеющий жбан. Рашид подтянул его за макушку и вытащил, как репку, из-под земли.

В его лапах качалась узкоглазая голова с мученическим оскалом.

– Это был Хасан, – познакомил нас людоед, – а это, – выкопал он второго, – Юсуф! Жира меньше и слаще. Хасан – одни кости и хрящ пососать.

– Зачем ты их закопал?

– Чтоб никто не видел, – логично ответил он. – Наших много. Никто не вспомнит Хасана, никто не вспомнит Юсуфа. Кто сам помирает, на другого на башка кирпич упадёт. А кого я здесь завалю – так вернее, и тащить не придётся.

Рашид отвечал житейски, по-свойски, так хозяйственно и деловито, будто говорил о стаде баранов, пасущихся за околицей. В сущности, так и есть, но вместо пасущихся баранов по периметру стройки паслись его свояки. Рашид поступал логично, экономил средства, точнее сказать, жил по средствам, а потому до сих пор тянул свою нелёгкую гастарбайтерскую лямку, полнел и чувствовал себя вполне сносно. Деньги тратил на выпивку и одежду, а добрую часть отсылал в родной Бишкек. Так поступала добрая часть незаконных мигрантов. На родине оставались семьи, и их нужно было кормить, а у каждого за пазухой дети, чаще пять или шесть – многодетные и прожорливые семьи. Так предполагал я, но Рашид проникся ко мне диким людоедским доверием и, чтобы успокоить и вывести из шока, коряво поведал о своей жизни, с трудом подбирая слова. Рашид не оратор и не заканчивал школ, но смысл улавливался с полуслова. Смысл его истории общечеловеческий, а точнее выразиться, общегастарбайтерский – один на всех. Общий и понятный смысл.

Перебрался в Москву он пять лет назад. Бежал он с южных границ. Их было человек двадцать. Толпу запихнули в старый Икарус и перевезли по ухабам и долинам сквозь степи и реки в лихое русское царство. На половине пути автобус заглох. Пришлось добираться пешком до перевалочного пункта, а там младое и незнакомое племя встречала другая дружина. Братьев-киргизов посчитали по головам, накормили хлебом и неспелыми яблоками, посадили в грузовик, на котором они приехали в местный райцентр. Несколько дней ютились в частном амбаре под замком, а затем амбар открыли, и появился бригадир, записавший их трудиться в совхоз. Местная пьянь спилась и вымерла, а работать кому-то надо.