Старуха ошарашила меня. Та самая, кого я встретил на остановке! Может ли быть такое, или я обознался? Похожа, как её отражение. Чести ради, мало кто упрекнёт в том, что все столетние старушки похожи, когда предстают в платках и бесформенных халатах. Не удивлюсь, если я ошибался, и ручаться не буду. Ведь тогда я даже не взглянул толком ей в лицо, испугавшись морщин, а особенно её недоброго взгляда, когда она заметила меня, верзилу в разодранных одеждах, но семян тогда я успел попросить, и она не отказала. Мирная попалась старушка, а эта знахарка хоть и очень похожа на неё, но выглядела слишком хмуро и подозрительно.

– Чего надо? – открыла она круглый обветшалый рот.

Я отметил, как голос её слегка изменился, но общие интонации совпадали, как у всех бабушек на Руси. Да я и не спец в геронтологии.

– Помните меня? – обратился Белкин, – вы помогли мне очиститься. Давно это было. Я жил рядом у деда. Смешной такой дед был, кислым самогоном угощал.

– Все старики умерли давно. Одни бабы остались. Чего вам сда лось?

– Умер? Земля ему пухом, – приспособился к ее гонору Белкин, – а меня помните? Гостил я у вас. Вы лечили меня?! Травами поили.

– Не помню. С чего ты взял, окаянный, что я кого-то лечу? Что я, лекарь?

– Ты целительница, а я до сих пор живу – не тужу, значит, есть толк в твоём целительстве.

– Не помню, – повторяла бабка, – последний десяток лет мало что помню. Старая стала! Брысь, Машка! – бросила она кошку, – Иди мышей полови! Весь погреб прогрызли!

– Помоги, бабуль! – уламывал Белкин. – Меня не помнишь, может, и хорошо, но проблема есть. Не у меня, но у друга. Порча на нём. Ты разве не видишь?

– Порча? – пристально уставилась на меня бабка. – Ну, заходь. Щас проверим.

Когда мы зашли во двор, Белкин сразу намылился в баню. Помнил, зараза, куда следует идти, но старуха остановила его и указала на лестницу, ведущую в избу. Развернувшись, Белкин повёл меня вверх, скрипя половицами. Задвинув засов, бабка коряво карабкалась следом. Передвигаться ей было сложно – кривые ноги в тапочках еле ворочались. Вспомогательными причиндалами она не пользовалась, но я заметил знакомую клюшку в прихожей у вешалки, ещё раз убедившись в их сходстве.

Старуха махнула рукой, и с её позволения мы прошли в тёмную комнату, увешанную иконами. Под потолком горели лампады со свечками. Иконы святых смотрели на нас с прискорбием, словно видя в нас демонов. В доме пахло жареным луком и прокисшим молоком. У кухни я заметил ведро с помоями и растресканный веник. Обстановка нарочито бедная. У стены заправлена войлоком низкая кровать с тремя перинами, на которую уже успела забраться зеленоглазая кошка, чудом опередив нас, словно протиснувшись сквозь стены. На потолке висела одиночная и без обрамления лампочка, выключенная или перегоревшая. Даже выключателя я не обнаружил. В центре комнаты стоял чудной стул с просиженным дном и хохломским узором на ножках. Старуха указала на него, и я послушно сел. Становилось жутко. Начинался колдовской обряд.

– Порча, говоришь. Щас проверим, – грозно произнесла она, подходя к иконам.

Прислонилась ладонью ко лбу и замерла. Белкин притих, а старуха начинала молиться. Лампада горела ярче, и божественный лик видоизменялся, красноречиво бросая на нас недовольный взор. Грешники, мы старые грешники, что поделаешь?! Молилась старуха до одурения, а мы ворочали в такт губами, пытаясь повторить её заунывное пение. И лик Божий чуть расслабился и взглянул не так предосудительно, словно милость Господа снизошла на нас. Но мы рано радовались.

После молитвы знахарка подошла ко мне, положив неприятные и узкие ладони мне на голову. Сморщившись, я нахмурил брови. Противно и дурно, одним словом. Ярче ощутил её ветхую вонь, просоленный запах спёртого пота и гнилого чеснока. Верно, так пахнут все столетние бабки, но я раньше не находился с ними так близко, буквально на расстоянии сантиметра. Мозолистые пальцы гладили мою макушку, взъерошивая волосы. Отвратительный массаж, но я силился и терпел. Промассировав мою грешную голову, бабка подняла руки и опустила их на меня повторно, повторно принявшись молиться. Минут пять, максимум.

– Порча есть, – констатировала она. – Тяжёлая порча.

– На смерть? – спросил Белкин, вмешавшись в бабкину диагностику.

– Тяжелая порча, милок, – кивала она. – И на смерть, и на жизнь. Давно в церкви-то не был?

– Давно, – солгал я. Храмы я никогда не посещал.

– Плохо. Захирел совсем. Члены твои покаяния просят, а ты держишься, как боишься воли Господа услышать?

– Чего?

– И не слышишь ничего, и не хочешь видеть. Затмился рассудок твой – тяжёлая порча. Носишь её давно и маешься, а причастился бы, так и легче станет. Поздно. Одним причастием не избавишься. Отчитать тебя надо с силой.