— Что за машина?

— Грузовичок.

— Какого цвета?

— Фиолетовый.

— Что еще ты запомнил?

— Они взяли взаймы тягач и уехали. Этот мужчина купил бутылку воды.

Карлос погудел. Глория показала ему рукой: садись в машину.

— Они? Так он был с кем-то еще?

— Да.

— Ты можешь его описать?

Мальчик потер нос:

— Он выглядел совсем как мужчина в вашей машине.

— Глория.

В магазинчик вошел Карлос. Рука, которой он обвил ее талию, показалась Глории страховочной поперечиной кабинки «русских горок», не позволяющей ей кубарем вылететь из этого мира.

— Чуть не забыл вернуть тебе это, — сказал он, протянув мальчику воронку.

— У вас наручник на руке случайно защелкнулся, — сообщил мальчик.

— Что?

Мальчик указал на руку пальцем.

— Вовсе не случайно, — сказал Карлос. — Это у меня браслет такой.

— Мужчины браслетов не носят.

— Я ношу.

— А онасказала — случайно.

— Ну, — ответил Карлос, — она не всегда бывает права.

И усмехнулся.

— До встречи, — сказал он, направляя Глорию к двери.

Они уселись в «додж». Глория завела мотор, Карлос развернул карту.

— Смышленый малец, — сказал он.

Незадолго до его смерти у брата Глории обнаружились признаки хотя бы одного дарования. В Лос-Анджелесе актерские способности не такая уж и редкость, однако задним числом Глории представлялось удивительным, что родившийся в латиноамериканском квартале мальчишка, которому на роду была написана смерть от множественных пулевых ранений, оказался способным изображать аристократичность, а с нею и любовь, печаль, мудрость, терпеливость, силу Выходя на сцену, Хезус Хулио гордо выставлял напоказ все качества, каких ему недоставало в жизни, да так убедительно, что Глория несколько раз слышала, как ее мать плачет после спектаклей.

Впрочем, в определенном смысле это было совершенно логичным. Он же всегда актерствовал. Взбаламученные эмоции, которые в младенческие годы Хезуса Хулио проявлялись в виде колик в животе, а в дальнейшем довели его до ранней смерти, находили для себя на сцене неизменно открытую отдушину.

Когда Хезус Хулио учился в восьмом классе, одна из его учительниц — женщина, чей оптимизм был оборотной стороной ее же неспособности добиться хоть чего-нибудь в Объединенном школьном округе Лос-Анджелеса, — задумала показать на выпускных торжествах несколько сцен из «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда. И учителя, и ученики отнеслись к ее затее как к издевательству, которое выпускникам придется претерпеть, прежде чем им позволят перейти в среднюю школу имени Теодора Рузвельта и изображать там взрослых людей. Сжуешь десять пачек резинки, получишь сигарету — что-то в этом роде.

Каким-то образом Хезус Хулио получил роль Джека. Глория помнила день, когда он принес домой текст пьесы, потому что Хезус в тот раз страшно разругался с матерью, а после скандала выскочил из квартиры и убежал в находившийся через квартал от их дома парк.

— Иди и передай твоему брату, что обеда он сегодня не получит, — велела Мама.

Глория обнаружила его сидевшим, ссутулясь, с текстом в руке наверху детской «паутинки». Она понаблюдала издали, как брат шевелит губами. Глории показалось, что его колотит дрожь. Напряженная сосредоточенность брата поразила ее. Совсем недавно он взбесился прямо у нее на глазах, бил кулаком в стену. Теперь все было иначе: бешеные эмоции Хезуса Хулио проторили себе новый путь — из его глаз на страницу и обратно. Ей представилось, что он того и гляди вспыхнет и сгорит.

«Как это ужасно для человека — вдруг узнать, что всю свою жизнь он говорил правду, сущую правду» [72] .

Глория окликнула его, и Хезус Хулио едва не свалился на землю.

— Чего тебе? — спросил он.

— Мама сказала, что обеда ты не получишь.

— А я никакого говенного обеда и не хочу.

— Мама говорит…

— Ага, знаю, Мама говорит, что так говорить нельзя. Угребывай отсюда, я занят.

Он снова уткнулся глазами в страницу и забормотал что-то. Глория осталась стоять на месте, и в конце концов брат ее заметил.

— Угребывай,тебе говорят, — сказал он.

— Что ты делаешь?

— Я должен заучить это наизусть, — ответил Хезус Хулио.

— Зачем?

— Для выпускного вечера. Уходи.

Пока она возвращалась домой, ей пришло в голову, что, хоть Хезус Хулио и отвергает с презрением все, что описано на этих страницах, он все же читает их — и по собственному желанию. Такого она еще не видела.

В следующие несколько недель нараставший в душе Хезуса Хулио страх сцены вытеснял из нее наружу все худшее, что в ней содержалось.

Он взрывался по любому поводу, орал, что слишком занят, чтобы заниматься какой-то проклятой говенной херней, а потом хватал текст и уходил в парк, забирался на «паутинку» и сидел, заучивая реплики, пока оранжевое пламя заката не сменялось оранжевым светом уличных фонарей.

Мама говорила Глории, что будет счастлива, когда все это закончится. Нет, счастлива не будет, но облегчениеиспытает.

Глория с ней соглашалась. Она устала таскаться в парк и зазывать брата домой.