— Надеюсь, — буркнула Мама, — все это чему-то тебя научило.

Все это? Впрочем, Глория поняла, о чем речь. Все этобыло нескончаемой жертвой, требующей нескончаемых вознаграждений. Все этогнало ее из аудитории прямиком в библиотеку, не оставляя времени для футбольных матчей, тусовок, авангардистских постановок «Двенадцатой ночи»; все этобыло инерцией вины. Погибшим мужем, сбежавшим любовником, тысячами миль, миллионами мозолей и деньгами. Деньгами. Деньгами.

— Зачем они тебе?

— Мне нужны учебники, Мама.

— Сходи в библиотеку.

— И нужен рюкзачок.

— У тебя есть рюкзачок.

— Мне нужен такой, с каким меня не будут принимать за бездомную.

— У тебя прекрасный рюкзак, — сказала Мама, — из самой…

— Я знаю. Из швейцарской армии. Знаю.

— Тогда зачем тебе новый?

— Ладно, — сказала Глория. — Бог с ним, с рюкзаком. И все-таки мне нужны…

— Еще что-то?

— Мне нужны двадцать долларов, чтобы записаться на курс оказания скорой помощи.

— Тебе же оплатили учебу, — удивилась Мама.

— Это факультатив.

— Но зачем тебе еще один курс?

— Для записи в дипломе. А кроме того, он поможет мне при поступлении в медицинскую школу.

— И за него берут добавочные деньги?

— Деньги нужны для оплаты преподавателя.

— Я знаю, для чего они нужны. Если не для преподавателя, то зачем же их с тебя брать? А кормить тебя там будут?

Глория притронулась к руке матери, к ее отвисшей коже:

— Давай считать так: это приблизит меня к диплому врача.

— А разве ты не получишь его и без медицинской школы?

— О господи…

Глория не могла понять, как удается энтузиазму, с которым мать относилась к ее учебе в колледже, сочетаться с прижимистостью по части необходимых для этой учебы трат.

— Скажи, на что ты копишь деньги? — сердито спросила она.

— Ну ладно. Сейчас. — Мама вытащила чековую книжку.

— А наличных у тебя нет?

— По-моему совершенно не важно, в каком виде ты получишь деньги.

— Да, ты права, хорошо…

Глория ждала, протянув перед собой ладонь. Однако Мама писать вдруг перестала:

— Нет, если деньги тебе не нужны, я не дам.

— Нужны.

— Даже чеком?

— Чего мне не нужно, так это подачек.

— И ты уверена, что хочешь стать врачом?

— Уверена, — ответила Глория. И она была уверена.

Уверена абсолютно.

Воспоминание о листке бумаги, оторванном по линии перфорации…

…обратилось в стук гравия, бившего в брюхо машины.

После четырех часов пути от Тихуаны нужная Глории дорога вдруг раздвоилась, словно рассеченная кинжалом. То, во что она обратилась, — жалкое, усыпанное щебнем — предвещало езду долгую и до крайности неприятную.

Перед Глорией лежала пустыня Сонора. Мили и мили креозотовых кустов, ферокактусов, голой земли. Под обнажениями каких-то пластов — походившими на кораллы, отчего Глории стало казаться, что она плывет в подводной лодке, — укрывалась от полуденной жары разного рода живность.

Придерживая одной рукой руль, Глория водила пальцем другой по карте. Прокладка маршрута прерывалась быстрыми перескоками пальца к настроечной ручке приемника — она принималась искать новую станцию всякий раз, как на прежней музыка сменялась болтовней. Латиноамериканская попса — преобладают трубы и замысловатые ритмы. В конце концов ей до того надоело слушать поочередно то шипение между станциями, то рекламу на них, что она остановилась на религиозной программе.

Las puertas del infierno tienen un olor dulce!.. [24]

Глория рассмеялась. Поспорить готова, что так!

Чем дальше она заезжала, тем хуже становилась дорога, словно ведшая в прошлое, в эпоху куда менее цивилизованную. Природа, на протяжении сотен миль остававшаяся прирученной, воспрянула здесь, полная мстительных чувств, и вознамерилась вернуть дорогу себе, засевая ее сорной травой и усеивая высохшими стеблями. Земля, точно стремясь воплотить пылкие речи проповедника, выдыхала раскаленные адские пары, колебавшие воздух, погружавшие в трепет весь мир.