Вечером я приехал к его дому, намереваясь сломать ему нос. Звучит смехотворно, но, если ты пьешь большую часть твоей взрослой жизни, что-то вроде этого начинает казаться тебе весьма и весьма осмысленным.

Дверь открыла его жена, и весь мой боевой задор улетучился, я понес какую-то чушь. Мы были знакомы не первый день, и она уже знала, что произошло.

Она впустила меня в дом, дала мне таблетку аспирина и позвала Эдди. А тот велел мне обратиться к «Анонимным алкоголикам».

Я сказал: «Давай догадаюсь: тыходил к ним, и они спасли тебе жизнь».

«Нет, — ответил он. — Но и тот говнюк, который задавил мою сестру, к ним тоже не ходил».

Рассказывать мне на этот счет особенно нечего, кроме одного: мне они помогли. Для многих и многих это никогда не кончается, им приходится до самой смерти таскаться туда каждую неделю. Стоит убрать из-под них страховочную сеть — и они рушатся на землю. Мне таких людей жалко. У них разлажен обмен веществ. Я устроен иначе. Я пил, потому что стремился хоть немного забыться. У меня слишком хорошая память. А это скорее проклятие, чем благословение.

— Я знаю, о чем вы говорите, — сказала Глория.

Вихрь пыли завивался вокруг машины, она словно плыла под безмолвной, коричневатой водой.

Карлос продолжал:

— Мне достался хороший куратор. Понимавший, что двух одинаковых пьяниц не бывает. Когда я сказал ему, что не хочу больше приходить на собрания, он ответил: «Я думаю, у тебя все сложится хорошо». Для меня важно было услышать такие слова. И в особенности услышать их от него,потому что он-то был как раз из тех выпивох, которым никогда не удается уйти из АА.

Карлос выпрямился, и Глория увидела, что рубашка его прилипла к спине.

— Мое потерянное десятилетие.

— Да, — согласилась она.

— Наподобие вашего, — прибавил он.

Пауза.

— Скоро приедем, — сказала Глория.

Карлос спросил:

— А это тот город?

Насколько могла судить Глория, все здесь осталось прежним, вплоть до пыли на вывесках магазинов. Улицы были все так же пусты; Е в CINE все так же отсутствовало; изготовители надгробий все так же воевали один с другим. Она заглянула в витрины, чтобы выяснить, не случилось ли по обе линии фронта каких перемен. Г. Лопец-Каравахаль явно укрепил свои позиции. Егостолбцы желтой бумаги умножились и стеснились, обзаведясь сходством с бамбуковой рощей.

— Местная индустрия, — сказала Глория.

Они неторопливо направились к кинотеатру.

— Здесь и находится полицейский участок? — удивился Карлос.

— Ага.

— Низкий же бюджет у этой конторы.

— И даже ниже, чем вы думаете, — ответила она.

— При разговорах с нашей полицией следует соблюдать осторожность, — сказал Карлос. — Правило первое, оно же последнее.

— Будь у вас больше одного правила, все, глядишь, и наладилось бы.

— Вы, оказывается, расистка, — заметил Карлос.

— Некоторые из моих лучших друзей — мексиканцы, — ответила Глория. — Да я и сама мексиканка.

— Я полагал, вы американка.

— Ну что, готовы? Примите грозный вид.

— А вы его побаиваетесь, — сказал Карлос.

— Как же мне его не побаиваться? У него пистолет, а мы собираемся обвинить его в мошенничестве.

— Он показался вам человеком с тяжелым характером?

— Он показался мне трусом, — ответила Глория. — Да еще и попытавшимся затащить меня в постель.

Карлос захохотал. Он даже согнулся вдвое, упершись руками в колени.

— Что, это такой уж нелепый замысел? — спросила Глория. — Вы меня обижаете.

— К вам мой смех никакого отношения не имеет, — ответил Карлос. — Просто я представил себе эту картину.

— Вот дождитесь встречи с ним, — сказала она, — тогда поймете, насколько это было смешно.

— Если хотите, — предложил Карлос, — я могу изобразить вашего мужа.

— Я же не ношу кольцо.

— Ну, тогда любовника. Тайного.

Он взял ее за руку, Глория не воспротивилась, они вступили в тень козырька.

Стук в дверь никаких результатов не дал — как и крики Teniente, emergencia! [55] За кинотеатром тянулась полоса иссушенной земли. Они прошлись по ней вперед и назад, колотя в задние двери выстроившихся в ряд магазинчиков.