Помню, мое сердце подступило к горлу, и я не могла отвести взгляд от телевизора, от изображения самолета, который на глазах менялся и становился все меньше, пока не превратился в маленькую черную птичку на фоне облаков. 

Вот когда они пришли: солдаты, молодые новобранцы, только что из учебного лагеря. Накрахмаленная новая форма, ботинки блестящие, как нефть. Люди пытались бежать через задний выход, и все кричали. Шторы распахнулись, я увидела хлипкий складной стол, покрытый простыней, и девушку, вытянувшуюся на нем, с кровоточащей шеей. Ровлз, должно быть, был на полпути до завершения ее процедуры. Я хотела помочь ей, но на это не было времени. 

Задняя дверь распахнулась и я вышла на алею, покрытую льдом, заваленную грязным снегом и мусором. Я упала, порезав себе руку льдом, но продолжала идти. Я знала, что если попадусь - это будет концом - меня вернут родителям, шанс попадание в лабораторию сводился к нулю. 

Это был первый год после установления по всей стране Национальной Системы Оценивания. Начался подбор пар. Нормативные советы были повсюду, и маленькие детишки говорили об прохождении эвалуации когда подрастут.

И никто бы не выбрал девчёнку с записью.

Я была на углу Линден и Адамс, когда увидела его. Я столкнулась с ним, на самом деле, увидев его передо мной с вытянутыми руками, кричащего: "— Стой!" Пытаясь увернуться, потеряла равновесие, наткнулась прямо на его руки. Я была настолько близка, что могла видеть снежинки в его ресницах, чувствовать запах влажного шерстяного пальто и средства после бритья, видя где он пропустил немного щетины. Так близко, что шрам на его шее казался мелкой звездочкой.

Я никогда до этого не была так близко к парню.

Солдаты позади меня все еще кричали: "— Стой!" и "— Не дайте ей сбежать!"

Я никогда не забуду как он на меня смотрел - странно, почти забавляясь, будто бы я была странной разновидностью животного в зоопарке. 

А потом он позволил мне уйти.

Шпилька - это все, что у меня осталось. Я чувствую и боль, и умиротворение; она напоминает мне о том, что у меня было и что у меня забрали.

Это и моя ручка. С ее помощью я пишу на стенах мою историю. Снова и снова. Поэтому я не забываю. Поэтому это стало правдой.

Я думаю о руках Конарда, темных волосах Рейчел, о прекрасном ротике Лины, о том, как когда-то, когда она была младенцем, я проникала в ее спальню и держала ее пока она спит. Рейчел никогда не позволяла мне - с рождения, она кричала, толкалась, будила жителей дома и улицу. 

Но Лина лежала спокойно и тепло в моих руках, погруженная в свое тайное сновидение.

И она была моей тайной: те ночные часы, то двойное сердцебиение, темнота, наслаждение.

Я пишу об этом всем, и так правда освободит меня.

Моя комната была полна дыр. Дыры были там где камень становился пористым, изъеденный плесенью и влагой.

 Дыры, которые мыши делали своими норками. Дыры памяти, где теряются люди и предметы.

В нижней части моего матраса тоже есть дыра. 

И в стене за моей спиной, есть еще одна дыра, которая становиться больше день за днем.

На четвертую пятницу каждого месяца, Томас приносит мне смену постельного белья для раскладушки. Прачечный день - мой любимый. Это помогает мне следить за течением времени. И в первые несколько ночей, прежде чем новая постель станет грязной от пота и осадков пыли, которая падает на меня постоянно, как снег, я снова чувствую себя почти человеком. Я могу закрыть глаза, представить себе, что вернулась в мой теплый старый дом, деревья и солнце, запах моющего средства, незаконная тихая песня от древнего проигрывателя.

Ну и конечно же, в прачечный день я получаю сообщения. 

 Сегодня я проснулась еще до того, как взошло солнце. Моя клетка без окон, и в течении многих лет я не могла отличить ночь от дня, утро ото вечера, бесцветное существование, время без возраста или конца. В первые годы моего заключения, я только мечтала о внешнем мире - о солнце на волосах Лины, теплых деревянных ступеньках, о запахе пляжа во время отлива, об опухших животах дождевых облаков.

Через некоторое время мои сны стали серые и бесформенные.