— Ты знаешь, как обеспокоены родители? И как опозорены?
– Моя мать была одной из добровольцев, чтобы вылечится. Она решилась на процедуры раньше, чем они были узаконены. 

После трёх десятилетий брака с моим отцом — очаровательным и шумным когда он трезв, скупым и громким, когда пьян, бабником, не преминувшим случаем облапать любую, кто бы переспал с ним — она обрадовалась исцелению, как нищий еде, воде и обещанному теплу. Она втянула и папу в это и он должен был признать, что подходил лучше для этого. Спокойнее. Менее злым. И вряд ли он пил больше, чем кто-либо другой. Он не делал почти ничего другого с тех пор, как был управителем воздушного движения большую часть своей жизни — за исключением сидения возле телевизора, забав с верстатом и игрой со старыми запчастями и радиотехникой. 

— Что именно? — я дыхнула на окно и нарисовала звездочку пальцем на запотевшим стекле, потом стерла её. Кэрол нахмурилась. 

— Что? 

— Они волновались? Или опозорились?, - Я дыхнула снова и нарисовала сердце, на этот раз. 

— И то, и то, — Кэрол потянулась и размазала сердце. 

— Останови это, — страх промелькнул на её лице. 

— Никто не смотрит, - сказала я. Наклонилась головой к окну, чувствуя, что очень устала. Я наконец-то ехала домой. 

Не будет больше столкновений с пассажирами, шарящими за легкой добычей, чувствуя смесь стыда и восторга, когда план удался. Не будет больше писающих за ширмой среди ночи, пытающихся никого не разбудить. Меня излечат, вероятно к концу недели. 

Маленькая часть меня была рада. Отказ всегда приносит облегчение.

— Почему с тобой так сложно? — спросила Кэрол. 

Я повернулась, чтобы посмотреть на нее. Моя младшая сестра. Мы никогда не были близки. Я правда хотела полюбить её. Но она всегда были слишком другой, слишком осторожной, другими словами, с ней было невозможно играть. 

— Не волнуйся, - сказала я- я не причиню тебе неудобств.

Я спала почти весь путь в Портлэнд, засунув руки в карманы и прислонившись лбом к стеклу. Идентификационный код на имя Конрад Хэлоуэй я держала в правой руке. 

Я была в Шестом отделении в течение 11 лет, без ничего, кроме старых историй, старых слов для удобства. 

Раны на моем пути идут через минуты, которые чувствуются словно годы и годы, которые управляют мной как песок, как отходы 

Но сейчас, в ожидании Томаса, чтобы он дал мне сигнал, терпения у меня почти не осталось. 

Я помню, каково это было, когда я была беременной Линой. Последние две недели казались дольше, чем остальные месяцы вместе взятые. 

Я была такой толстой и мои лодыжки были такими набухшими,что все это забирало энергию, что бы просто стоять. Но я не могла спать, не могла ждать, но в темные часы, после того, как Рэйчел и мой муж засыпали, я ходила. 

Я ходила по комнате вперед и назад: двенадцать шагов через двадцать по диагонали. Я месила ногами ковер. 

Я держала свой живот крепко, словно чашу, двумя руками, и я чувствовала, как ее трепетные волнения и сердцебиение пульсирует на кончиках пальцев, как далекий барабан. И я разговаривала с ней. 

Я рассказывала ей истории о том, кем я была, и кем я хотела стать в мире, в котором она уже была на пороге. Я сказала, что сожалею. Я помню как однажды я обернулась и увидела, что Конрад стоит в дверях. 

Он уставился на меня, и в этот момент все произошло без слов. Это было то, что нельзя назвать любовью, но что-то очень близкое, так близко, что я могла в это поверить порой. Может быть, своего рода понимание 

– Иди в постель, Беллс, -это было все, что он сказал 

Сейчас я думаю, что я должна идти. Я не могу лечь ни в коем случае. Шланг оставил синяки на ногах и на спине, и даже прикосновение листа является очень болезненным 

Я с трудом могу заставить себя есть, но я знаю, что должна. Кто знает, как долго мне

придется перед тем, как разведчики найдут меня. И вообще, найдут ли? 

У меня нет ничего кроме пары хлопка, тапочек и хлопкового комбинезона. И снег ложится в тяжелые сугробы вдоль замерзшей реки. Деревья будут голые, а животные в норах. 

Если я не смогу найти помощь, я умру в течение двух, трех дней. Лучше умереть там, в том мире, который я всегда любила-даже сейчас, после всего, что он сделал для меня. Три дня проходят бессловно. Потом четыре и пять. 

Разочарование становится постоянным, удушающим. Когда проходит шесть дней без сигнала от Томаса, я начинаю терять надежду. Может быть, его обнаружили? Проходят другие дни. 

Я начинаю злиться. Он, должно быть, забыл обо мне. Мои синяки превратились в звездопады, большие взрывы невероятных цветов, желтые, зеленые и пурпурные. 

Меня больше не беспокоит Налим. Вся моя надежда, энергия, которую я оставила с мыслями о побеге, все покидает меня. 

Я потеряла даже желание ходить. Я наполнена темными мыслями: Томас никогда не собирался помогать мне.