В институте Костик считается личностью неординарной, что и привлекает к нему внимание. Зимой и летом носит кожаные штаны и кажущуюся неподъемной от нацепленных заклепок и шипов куртку. Картину дополняют длинные волосы и пронзительные, широко открытые серо-голубые глаза. Тем не менее женская половина института не обделяет Костика вниманием, вполне вероятно, не из-за цепей и брутальной кожи, а из-за живого и непосредственного характера. Костя даже матом мог выругаться элегантно и непосредственно, так, что никто этого не замечал. Он презирает дискотеки и концерты, где крутят попсню, что не мешает ему поражать нас музыкальной эрудицией. И мнение Кости о каком-нибудь исполнителе становится в нашем кругу определяющим. Даже зная его нелюбовь к попсне, его постоянно приглашают в клубы и на тусовки. Почему? Потому что с Костей весело! И пусть время металла прошло, Костя из тех, кто живет в своем времени и в своем мире, не обращая внимания на то, нравится это кому-то или нет. У меня такая позиция вызывает уважение.

Я представлял Костину квартиру бедламом с расклеенными на стенах плакатами хеви-метал-групп, с беспорядочно раскиданными вещами, сваленными в углах пустыми бутылками, цепями, крестами и обязательной гитарой. В действительности все оказалось проще. Гитара и плакаты присутствовали, но инструмент аккуратно стоял в углу, а плакаты были расклеены бережно и со вкусом. Из мебели в комнате находились секретер, диван и платяной шкаф, красивым готическим шрифтом исписанный названиями рок-групп. В остальном все чисто и даже мило. На огромной самодельной полке размещалась неслабая стереосистема с разнесенными динамиками. В углу стояло несколько высоких подставок для музыкальных дисков, штук на пятьдесят каждая. Ни одного свободного места в них не было. Меломан!

– Вот моя обитель, – сказал Костик, – вот мой дом родной.

Я улыбнулся. Мне здесь определенно нравилось, особенно тем, что мои опасения не подтвердились. Судя по комнате, с головой у Кости все в порядке. А говорили… Вот и слушай всяких после этого.

– Вот твой телефон, бери, пока не забыл. – Костик протянул мне старую нокиевскую трубу с рудиментарной антенной.

– Спасибо. – Я был искренне рад и такому аппарату. А что? Ездят же на раритетных машинах. Еще и гордятся. И я буду гордиться.

– Работает хорошо. Симка нужна? У меня есть лишняя.

– Давай, на всякий случай. Если моя не заработает, – сказал я.

Закончив с телефонными делами, мы уселись на диван, и только сейчас я заметил, что в комнате нет телевизора.

– Телевизор не смотришь?

– А что там смотреть? – удивился Костя. Я усмехнулся. И правда.

– Что делаешь вечером, ну, в смысле после института?

– Читаю, пишу немножко.

– Да ну? – удивился я. – Что пишешь-то?

– Песни.

– Споешь?

– Не сейчас, – мотнул головой Костя. – Еще не готово.

Я разглядывал плакаты. Некоторые лица я узнал, но большинство были незнакомы.

– Это «Manowar», – заметив мой взгляд, сказал Костя. – А это «Iron Maiden». Это «Скорпы», сам видишь. Ну, и так далее.

– А что больше нравится?

– «Manowar», – ответил Костя. – Я, когда их в первый раз услышал, сразу понял: это что-то особенное! И не разочаровался.

Я посмотрел на плакат: обычная метал-группа, кожаные штаны и цепи, стильные гитары и волосы до плеч. Кстати, музыканты как на подбор: плечистые и мускулистые. Мой отчим сказал бы: пахать на таких надо!

– Я преклоняюсь перед ними, – сказал Костя. Эта фраза в устах приятеля прозвучала совершенно неожиданно. Не припомню от Костика подобных слов. – Знаешь, почему?

– Почему?

– Все люди делятся на две категории, – серьезно заявил Костик. – Одни потребляют, другие производят. Я имею в виду духовное. Книги, музыку, стихи, учения. Те, кто производит, – уникальные люди, это каста, их надо на руках носить, потому что именно от них зависит, куда пойдет человечество. Я – потребитель, я не могу совершить открытие, написать книгу, по крайней мере пока. Я только потребляю. Но, слава богу, я могу отличить настоящее от дерьма. Правда, сейчас такое время, когда те, кто производит, думают не о том, к чему они ведут мир, а о собственном кармане. Таких я называю говноделами.

Я невольно усмехнулся: хорошее словцо.

– Сейчас, кстати, развелось говноделов, – Костя покачал головой, – до хрена.

– И как ты различаешь, говнодел перед тобой или нет? – Тема была любопытной.

– А очень просто. Чувствуется, когда человек верит в то, что пишет. По словам, по музыке чувствуется. Когда он стоит на своей идее, живет ею. Не пыль в глаза пускает: вот он грим нарисовал – и перед нами Демон, а остается им, когда грим стерт, понимаешь? И не сдается, если давят, если еще есть что сказать. Если фальши нет. Если есть что-то новое, интересное, понимаешь? Когда это не бизнес – а жизнь!

Костя произнес монолог на едином дыхании, с горящими глазами. Я понял, что он давно думает об этом, и кивнул. Люблю, когда люди говорят искренне, и думаю, все это любят. Только почему-то сами не спешат быть искренними.

– Ты идеализируешь, – ответил я, – таких людей о-очень мало. Которые идут до конца. Есть много прекрасных людей, которых жизнь сломала. Сначала творили, а потом вынуждены подстраиваться, выполнять дурацкую работу или чьи-то заказы. Такова реальность. Есть классики, которые писали на заказ. И музыку, и книги.