Мы сидим молча. Напротив висит зеркало, и мы видим свои отражения. Это здорово заводило, когда мы… Но сейчас не до секса. Я вспомнил, как Юля убежала, увидев в ванной Анфису. Странно, что она до сих пор ничего об этом не спросила. Почему? Ведь ей же не все равно, иначе бы она не убежала? Но сейчас она пришла – и ничего не говорит. Простила? Так ведь ничего и не было. Глупо, наверное, но я радовался тому, что прощен. Спасибо, Юлька, ты самая лучшая!

Я вздрогнул, когда Юля спросила:

– Андрей, а что в клубе случилось?

– Ничего особенного.

– Пит говорит, ты там цирк устроил.

– Пит? Ты что, с Питом встречаешься? – Я не забыл, как этот тип Юльке наркоту предлагал. Ладно бы только клеился, к Юльке много кто клеился. Это нормально, тем более что в те дни Юлька выбор в мою пользу еще не сделала. Вот урод! Ему повезло, что я его тогда по полу не размазал! Дал лишь разок, для ума. Видно, не понял.

– Ты что, ревнуешь? – спросила она. Я посмотрел на нее. Не знаю, чего было больше в моем взгляде: ревности или раскаяния, но Юля сменила тон: – Не встречаюсь я с ним. Ты чего?

– А откуда знаешь?

– Встретила его и Леську. Они и рассказали.

Хорошо, что он не один был… Пит всегда с бабами шляется. Леська тоже в клубе была. Интересно, что она наговорила? Леську я знал неплохо: вторую такую поискать. Постоянно сплетничает. Трепло ходячее. Они расскажут!

– Я тебе утром звонила! Где ты был?

– Я не ночевал дома, – признался я.

– А где ты был?

– В саду Таврическом спал, на скамеечке, – улыбнулся я, думая, что ее это позабавит. – А что? Тепло, лето.

– Андрей, ты что? – В глазах Юли возник страх. – Как так можно?

– Значит, можно, – вздохнул я. Былая злость всколыхнулась во мне горячей волной.

– Ты что, пьяный был?

– Нет, – с негодованием ответил я, запоздало сообразив, что теперь объяснить все станет гораздо сложней. Пьяный – скамеечка. Все логично и без лишних вопросов. А «трезвый – скамеечка» вызывает массу вопросов и ненужных подозрений. Так и произошло.

– Андрюша… Я и раньше видела, что с тобой что-то происходит… Но ты говорил, что все в порядке.

– Поверь, со мной все в порядке! – твердо и как только мог убедительно произнес я. – Все замечательно. Скоро на работу устроюсь, денег будет куча.

– Леська говорила, ты всех мертвецами называл. Она даже обиделась.

– Нечего на правду обижаться.

– Она моя подруга, между прочим!

– Я твоя подруга! – сказал я. – Твоя единственная и вечная подруга на все времена. Понятно? А не какая-то там Леська!

Юля улыбнулась, и я понял, что пора переходить в наступление.

– Юля, ты меня любишь?

Она посмотрела на меня. Как я люблю, когда она так смотрит: радостно, тепло и, конечно, чуть укоризненно: мол, разве ты сомневаешься?

– Конечно, люблю. А ты меня?

Для нее это обычный ритуал. Девчонки любят ушами. Три слова, которыми люди обмениваются так часто, что затерли до дыр, уже не вызывают тех чувств. Придумали бы новые, но никак. Да и не надо придумывать. Просто реже произносить их. Когда действительно любишь.

– Люблю, – сказал я. – Очень люблю!

Мы потерлись носами, потом поцеловались. И мне захотелось плакать. Да, наверное, я и плакал, только без слез – нет слез у утопленников. Юлька что-то почувствовала и отодвинулась:

– Ты чего, Андрюш?

Хорошо, что не Энди. Надоело мне это прозвище. Не хочу, чтобы обо мне говорили: учился, мол, у нас какой-то Энди, да исчез… Дерьмово звучит. И не трогает ни капли. А я хочу, чтобы трогало.

– А если бы я умер, что бы ты делала?

– Я на дурацкие вопросы не отвечаю, – сказала Юлька. – Перестань.

– Вопрос самый актуальный. Все же умирают. Кто позже, кто раньше. Ну, так что бы ты делала?

– Андрей, тебе говорить больше не о чем? Ну, что ты?

Что тут поделаешь? Никто не любит думать о смерти. А надо бы. Многих глупостей бы не совершили. Я обнял ее и сказал:

– Давай просто посидим.

Юльке это понравилось. Редко мы так сидели, может, даже никогда. Постоянно тискались и целовались… А сейчас, как пример любви и целомудрия, держались за руки и смотрели в зеркало, висевшее на противоположной стене. В нем отражались симпатичная черноволосая девушка и странный угрюмый тип. «И как это она любит меня, такого? – подумал я. – Ведь она простила меня, простила – и потому ни о чем не спрашивает! А я с русалкой кувыркался… Но ведь я не хотел! Это был морок! И мне не объяснить этого никогда, пока я не расскажу абсолютно все, а я не могу. Сейчас не могу…» Мне стало так хорошо, что я не мог, не смел ломать свое счастье. Я ничего ей не расскажу, просто исчезну. Так лучше будет. Правда, лучше.