Шрифт:
Идея казалась фантастической: следствие (текст) как будто должно было предрешать причину (речь), но Матвей, оставив сомнения, продолжал упорно заниматься и вскоре, перейдя в новый, так сказать, «эпистолярный» жанр общения, был ошеломлен результатом. Всего за месяц ежедневных практик число словесных помарок сократилось вдвое. Усильные, непосильные для него раньше слова, состоявшие, казалось, из морской гальки, кирпичной крошки и садового гравия, будучи прочитаны с мысленной табулы, выходили если и не мгновенно, то довольно гладко. На первых порах, прежде чем открыть рот, он вынужден был представлять свою московскую тетку, выводящую фразы на доске отчетливым, учительским почерком, но это отнимало слишком много времени, и вскоре он уже умел обходиться без нее. Впрочем, она не исчезла совсем, но как бы незаметно присутствовала за занавесом, отбрасывая на сцену свою мерно качавшуюся тень.
В первые месяцы тренировок его речь оставалась медленной и невыразительной, но потом, когда он научился моментально «записывать» фразы в голове — снежно-белым мелком на чуть зернистой поверхности, — дело пошло на лад, и только небольшая пауза перед каждой репликой, благодаря которой он прослыл за человека не по годам рассудительного, выдавала его. Из замкнутого гордеца он, как по волшебству, превратился если не в балагура, то в человека отзывчивого и острого на язык; дневник свой он забросил; отметки его поползли вниз; осенью он выиграл городскую велосипедную гонку. Домашние и учителя с изумлением наблюдали чудесную перемену.
Решив, что он готов теперь к новым испытаниям, судьба вскоре устроила ему встречу, определившую его жизнь.
Весной в Запредельске дуют пронизывающие ветры, зато много солнца и синевы. Река никогда не замерзает совсем и уже в марте полностью освобождается от корки берегового мучнистого льда, который, топорщась и упираясь о скалы, неровными плитами медленно скользит мимо городской пристани в сторону Утехи. Лучшего сравнения для того, что творилось с Матвеем той весной, когда он по прошествии года систематических медитаций окончательно одолел речевое свое оледенение, нельзя было и желать.
Запредельск быстро оправлялся после зимы. В «Угловой» усатые гостиничные денщики в синих фартуках мыли цельные окна: грязные струйки стекали на панель, а оттуда, смешиваясь с вешними ручейками, — в тротуарные канавы. В витрине книжной лавки Синани выставили аппетитные экземпляры нового издания «Странностей» Тарле: темно-вишневый переплет, синее тиснение, походный формат ин-октаво. С высоченной часовни св. Трифона сняли наконец леса, и старинный главный колокол, пробуя голос, вполсилы ударил (был полдень): раз, другой, напоминая о себе, как давно не выступавший знаменитый бас, вновь вышедший на сцену. Матвей счастливо катил на велосипеде мимо гранитной громады Арсенала и Адмиральского сквера к Капитанской набережной. Из-за угла булочной за ним с доброжелательным лаем помчалась дворовая собака, догнала его и от избытка чувств едва не цапнула за пятку.
«Хорошо-то как!» — вынув изо рта трубку, сказал сидевший на скамье пожилой сухопарый господин в плаще и калошах и, щурясь на солнце, отложил газету. На другом конце скамьи сидел разомлевший толстяк в расстегнутом клетчатом пальто. Услышав реплику сухопарого, он согласно закивал и, подсев поближе, принялся рассказывать что-то такое, отчего у сухопарого затряслись плечи и вырвался стыдливый смешок
«Иначе вы погубите мои цветы!» — держась за бока, повторил толстяк, по-видимому, окончанье шутки, и оба вновь мелко затряслись. «Бувар и Пекюше», — мысленно окрестил их Матвей и слез с велосипеда. Он прислонил его к пустой соседней скамье и подошел к парапету набережной, чтобы поглядеть на ожившую реку.
— Это розовая чайка или я ошибаюсь? Как вы полагаете? — обратился к нему стоявший рядом средних лет человек в игреневом макинтоше, чей носатый профиль казался страшно знакомым. Он держал правую руку в замшевой перчатке козырьком, защищая глаза от солнца. Его темные вьющиеся волосы выбивались из-под сдвинутой на затылок серой шляпы. На проплывавшей поодаль льдине, нахохлившись и вертя головкой, как пассажир на палубе, сидела одинокая чайка, действительно как будто нежно-миндального цвета.
— Да, кажется, она розовая, — прочитал Матвей свою реплику, с удовольствием пользуясь случаем поговорить. Ручеек речи стал уже совсем ручным. Приятно было, кроме того, чувствовать на темени теплую отеческую ладонь солнца. Где же я его видел? Эти тонкие ироничные губы, умные птичьи глаза, длинные благородные пальцы, седые виски, нос с галльской горбинкой, высокий матовый лоб?
— Но ведь, насколько мне известно, розовая чайка, или чайка Росса, в наших краях не встречается. Она гнездится в Сибири и Гренландии. Или это оперение так отливает розовым на солнце? — продолжал рассуждать вполголоса незнакомец, рассматривая удалявшуюся вместе с льдиной птицу.
— В самом деле, иначе отчего бы ей так далеко забираться на юг? Простите, мне ваше лицо кажется знакомым...
Человек повернулся к Матвею, глянул ему в глаза и скромно представился:
— Марк Нечет.
Матвей открыл от неожиданности рот, и в ту же минуту вмешался другой, звонкий, набежавший сзади голос:
— Bonjour, папочка!
Он ощутил нечто особенное еще до того, как услышал сказанные ею слова: мягкий напор ароматного воздуха, легкое стеснение в груди, и еще за секунду до этого приветствия — по вдруг появившимся лучикам морщин вокруг глаз Марка Нечета, по замиранию ветра и едва слышному грозовому гулу как бы из оркестровой ямы — он уже знал, хотя и не мог отдать себе в том отчета, что сейчас произойдет что-то особенное. Обернувшись, Матвей увидел перед собой высокую девушку в коротком пальто удивительного жемчужного цвета.