Шрифт:
«Шест, — кричала удалявшаяся Димкина голова, — шест давай!»
Но шеста на плоту не было. Матвей втащил за шиворот отчаянно ругавшегося Блика, и они, мешая друг другу, начали тянуть из рюкзака веревку. Димка, уносимый течением, всплескивал руками, продолжая кричать им что-то уменьшавшимся голосом.
«Плыви к берегу!» — сложив ладони рупором, кричал ему в ответ мокрый Сашка.
Ветер срывал слова и уносил их в сторону.
«Уго-го», — слышался голос Митьки, и уже ничего нельзя было разобрать.
«Держись, мы сейчас!» — жестоко заикаясь, кричал ему Матвей.
Он размахнулся и бросил Димке веревку, но ее длины не хватало. Тогда, скинув куртку, он прыгнул в воду.
Было совсем темно, когда большая моторная лодка подходила к пристани Запредельска. Красиво светилась огнями дуга Арочного моста. Доносились уличные гудки. Несколько яхт и катеров заходили в гавань, и странно было думать, что жизнь не остановилась, что ничего не переменилось в ее течении, а ведь они только что едва не утонули. Лодкой правил мосластый, здоровенный старик-немец в красной фуфайке и резиновых сапогах. Выловив их одного за другим и надавав всем троим гулких затрещин, он теперь только добродушно поругивал мальчишек, которые, завернувшись в кусок рыбой пропахшей клеенки, тесно сидели на носу, сонно глазея на городские огни. Тарахтел старенький керосиновый мотор, по полу каталась пустая бутылка «Дункеля».
«Donner Wetter! — восклицал старик, хлопая широкой ладонью себя по колену. — Himmelherrgott! [39] »
«...Все это мы так оставить не можем. Всякому терпению приходит когда-нибудь конец». — Блик уселся обратно в кресло и перевел дух. Ветер стукнул форточкой, надулась и опала как парус портьера.
— Продолжительные аплодисменты, переходящие в овуляцию, — пробурчал Матвей.
— Что ты сказал? Я не расслышал.
39
Donner Wetter! Himmelherrgott! — старинные немецкие ругательства.
— Ничего, не важно. Но я хочу, чтобы ты знал: я не согласен с тобой. Ни со всеми словами вместе, ни с каждым словом в отдельности. Ни даже с синтаксисом.
— Вот как? А с фонетикой? Тоже нет? Да ведь ты меня даже не слушал, мистрюк ты этакий.
Блик пожал плечами и вновь занялся бутербродами. Ногайцев негромко и как-то осуждающе кашлянул в своем углу.
— Эх ты, борец за справедливость доморощенный, — вновь заговорил Блик благодушно и невнятно. — Меня уже целый год держат за кадык ревнители старины, друзья природы, экологи, зоологи, инсулаведы и еще черт знает кто. И ты туда же. И с чего ты взял, что от меня что-то зависит? Если мою морду каждый день показывают на экране, это еще ничего не значит. Эх, братец, ты думаешь, мне эта история с плотиной по душе, думаешь, у меня не сосет под ложечкой?
— Поэтому я к тебе и пришел, — вставил Матвей.
— И правильно, что пришел. Давно хотел с тобой повидаться. А разговор этот не для старых друзей, а для... новых врагов. И это еще не худший исход, скажу я тебе. Да, да, можешь не смотреть на меня так. Первоначально план был вообще igni et ferro [40] ...
— Absit [41] .
— Вот именно. Дешево и сердито. Ногайцев, вытянув шею, навострил на латынь
уши.
40
Igni et ferro — огнем и мечом.
41
Absit — не приведи Господи!
— В конце концов сошлись на воде... Прости невольный каламбур, — Блик хмыкнул, обнажив белые хищные резцы. — И ты, пожалуйста, не думай, что их было легко угомонить. Ты знаешь наших вояк..
— Ваших, — вставил Матвей, но Блик пропустил колкость мимо ушей.
— Им только дай волю, — закончил он и покосился на своего помощника.
Тот, в силу своей нечеловеческой чуткости уловив хозяйское неудовольствие от его присутствия (а казалось, он был погружен в просмотр своего ежедневника), молча поднялся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
В комнате сразу полегчало. Не тронутый Матвеем чай потемнел, остывая. В полупустом стакане воды на столике подле Блика изредка поднимались пузырьки газа. Беседа выдыхалась. Незамеченный Матвеем букет в вазе, стоявшей на низком столике, распространял душноватый аромат ландышей.
За несколько улиц отсюда в больничной палате две равнодушные седые Парки молча перестилали освободившуюся накануне ночью постель у окна.
Блик, в любую минуту готовый улыбнуться, прищурившись, смотрел на понурого Матвея. Был он, в сущности, добрый малый, этот Blick [42] .
42
Blick — взгляд.
— Я вот что, собственно, хочу сказать тебе, старичок. Ой не нравишься ты мне, дорогой мой, ой не нравишься. Совсем помешался ты на этих островах. Жениться тебе надо. Да-да, жениться. Что с тобой такое? Неприятности на службе? Нет? Ну тогда что ты сидишь и вздыхаешь? Чему быть, того не миновать. Не мы кашу заварили, не нам и расхлебывать. Все изменилось. Иных уж нет, а те далече... Это закон природы, как Пушкин некогда сказал. Что ты пытаешься доказать, друг мой? Что мы все законченные негодяи? В этом нет ничего нового. Ты разве не читал Достоевского? А эта история с Запредельском не нашего ума дело. Да-да, не смотри на меня так. Оставим, знаешь ли, мудрецам хоронить своих мудрецов... Ты помнишь, Матвейка, как мы играли в школьном спектакле?