Оранжерея
вернуться

Бабиков Андрей
Шрифт:
3
(Не забыть бы два слова о воле.) Как глядящий на порт с высоты держит маленький мир на приколе, я склоняюсь над Крымом, в листы занося его лики и роли. Есть еще наблюдение: ярус ближних гор, дымка Ялты внизу — высота превращает стеклярус в жемчуга и в шелка — мишуру. Ширмы лета работники сцены расставляют поспешно; а вот Херсонес, населенный и целый, восстает из искрящихся вод. Генуэзские узкие стяги полыхают над Каффой опять, и дружины «из Царьград в варяги» на ладьях возвращаются вспять. И виденье английского флота в севастопольской бухте, и штиль после утренней казни, и что-то страшно милое (мелочь, утиль), — что-то вроде серсо или бочче, с пирамидкою ярких мячей, что бросали в песок у обочин, и потерянных где-то ключей.
4
Тишина. На слова налегая, как на весла тугие, иду против ветра, навек оставляя ледников золотую слюду. Восхищаясь дворцом или парком, я попробую их описать и закрою глаза. Крым, как барку, на волнах будет море качать. На волнах будет след направленья вроде пены пивной, на волнах укачает мои заблужденья о предписанных небом путях. И поддавшись насилию сини, ублажаясь бродяжной мечтой, как Россини просторы России, предвкушать буду греческий зной. Нам с тобой ничего не осталось, как, лелея забытый язык, привнести в него частную малость и оставить родной материк Полной грудью вдохнет парус волю, и я, снасти напрягши, пущусь мимо лодок рыбачьих по морю, с той свободой, что выразить тщусь. Притягательней скальных уступов, упоительней скальдов, она через щели однажды проступит, а потом хлынет в трюм, как волна.

НЫРЯЛЬЩИК

Как нищий ныряльщик в тропический омут, твой облик вдохнув до отказа, уйду в слоеную глубь... но сравнения тонут, и суть не клюет на пустую уду. Как тощий ныряльщик, тобой обожженный, с грузилом в обнимку — на мутное дно, нашаривать раковины обреченный, вываливать в лодку тугое рядно. Как нищий и тощий, но вещий ныряльщик, тобой совращенный однажды, как тот мечтающий в лодке тропический мальчик, таскающий перлы из преющих вод, я снова бросаюсь в бесплодные волны, где жемчуг со жребием слился в одно, где носятся образов чуткие сонмы, а в створках сомнений зажато зерно; я здесь глубиной, как стеной, огорожен, здесь нет для стихов ни лазейки, ни зги, и слов полнозвучных здесь много дороже живой перелив из замшелой лузги.

НЬЮ-ЙОРК

На клетках сирого Нью-Йорка, на мраморной доске кофейни в унылом Сохо корифей играет черными (ты скажешь: эмблема — черен сам игрок), легко размениваясь чернью; на исцарапанной, не раз политой кофе (в ту игру, где поначалу толчея, а под конец — лишь шут да Лир), — над серой плоскостью Нью-Йорка его задумчивые пальцы (и для фигурок есть каморка в одном прокуренном подвальце) держали черный жемчуг пешки (слюду ногтей отметь: красиво), затем ее перемещали, противник отзывался живо, и было ясно: на скрижали, что эти двое размечали, упорно вычисляя вешки, друг друга пешки навещали, а игроки их наущали: живи, терпи, уйди, останься. Что если кануть «без следа», купить билет до Катагелы, затем — пешком, верхом, — туда, на запад, в дальние пределы? Где мрамор, жемчуг и слюда, где Лир и шут, и хрупких башен инфантилизм и тишина, и наспех небосвод раскрашен. Так черной дланью платит дань прошедший день воображенью: и всюду грань, куда ни глянь, и поддаешься искушенью искать средь сутолоки толка на клетках сирого Нью-Йорка.

CARMINA NOCHS [64]

1
Что проку муку прохлаждать, упершись лбом в стекло, что проку в простенках прошлого стенать и мерить сумраком мороку? Что, если это только сон, многостраничное введенье, чей сногсшибательный raison [65] в ином, «дополненном» виденьи? Возможно. Не исключено. Хотя сомнительно. К тому же, не ясно, чем скрепить звено, а ключ без скважины не нужен. Когда бы все проистекло, верней сказать, проистекало, как солнца луч через стекло, душа б иного не искала.

64

Carmina noctis — ночная песнь.

65

Raison — довод.

2
Какая в голове труха... Схватить треух и торопливо сбежать по лестнице, пока тоска меня не уморила? Так хорошо здесь порыдать, у двери этого трактира, горит вверху, ни взять, ни дать, на гвоздь повешенная лира. Ты будешь часто умирать, точнее — каждую субботу, точнее — каждый день на йоту во мне ты будешь убывать. Заешь несчастье калачом, спроси у полового чай, засим, о том, о сем начнем, а хочешь, молча поскучай. А то — сыграй со мной в триктрак: кто проиграл — тому платить. Когда бив жизни было так, что я посмел бы возразить?
3
Что возразить посмел бы я? Отличный ход, снимаю шляпу. Легко ступая, жизнь моя в лиловую уходит слякоть. Свет полумертвых фонарей бредет, за цоколи цепляясь, и замирает у дверей, как инвалид, просящий малость. А к окнам, ясным изнутри, снаружи припадает осень и принимается скрести стекло ногтем и тоже просит. И вопрошает все вокруг, одно другому отвечает, и сторож кормит пса из рук, и быстро месяц убывает.

ПОМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Тряхнет, отпустит лихорадка и вновь тряхнет, и зыбь в костях. Я как раскрытая тетрадка: пометки на полях. Сквозь все напластованья плоти сочится холодок извне; от автостанции напротив гуляют тени по стене. В той пантомиме бездна смысла: скрещенье, дрожь, наплыв и вновь дрожанье; то как будто числа, то вдруг лицо: улыбка, бровь. Все это страшно интересно, я сам люблю писать впотьмах, и также вовсе неизвестно, что в словесах. Что там за образы маячат, что за метафоры сквозят? Но Парки шепотом судачат, и за спиною что-то прячут, и даже ты отводишь взгляд.