— Почему же? — алея, отбивался пионер. — Я помню!

— Как же помнишь, — сердился Иван Степанович, — если салют не отдаешь? Салют не отдать, все равно что флаг спустить…

Но он не всегда был таким строгим. И не хотел, чтобы дети строили из себя взрослых. Нина помнит, как попалась как-то, скомандовав:

— Смирно! Товарищ Кочин, отряд в вашу честь… — И не договорила. На слове «построен» Иван Степанович сердито перебил ее и сказал:

— Не заслужил! Не за что! В мою честь только куры кудахчут. Когда я кормить несу. И не кличь товарищем. Не ровесники. А кличь просто дедом. Дед Кочин!

Она сперва растерялась, но тут же нашлась и под аплодисменты ребят крикнула:

— Добро пожаловать, дедушка Кочин!

Она и теперь решила его так называть. И очень удивилась, когда дед Кочин, взгромоздившись на табурет за верстаком, подозвал их, ее и учительницу, и, усадив, сказал:

— Рассказывай, товарищ Сагайдак, зачем пришла?

«Товарищ»… Одно слово — и нет детства. Нет деда Кочина, нет девочки Нины. Есть товарищ Кочин и товарищ Сагайдак, равные перед Родиной в борьбе за нее.

Итак, зачем она пришла к товарищу Кочину? За помощью. Мама ее товарища Сени — провизор аптеки… Может быть, Иван Степанович знает ее? Знает? Тем лучше. Мама Сени арестована. И они, пионеры, хотят освободить ее так, как партизаны освободили советского летчика, который лежал в госпитале для военнопленных.

«Они»… «Пионеры»… «Хотят»… Она горела от смущения, говоря это. Какой, наверное, смешной и глупой кажется она сейчас Ивану Степановичу: они, моськи, — и вдруг против слона! А «товарищ»? Нет, не мог Иван Степанович, назвав ее товарищем и тем уравняв с собой в боевых правах, отнестись несерьезно к тому, что она говорила. Она не ошиблась.

— Сколько вас? — спросил Кочин, пряча колени под кожаный фартук.

Вот она и влипла! Соврать? Но она уверена во всех своих, как в себе. Позови она, и весь класс пойдет за ней. Так что она нисколечко не соврет, если на вопрос Кочина: «Сколько вас?» — ответит: «Весь класс»…

Кочин, напялив на железную лапу починочный башмак, ждал ответа.

— Я завтра скажу, можно? — выкрутилась она. — Сосчитаю и скажу.

— Можно, — сказал Кочин, постукивая молоточком по башмаку. Снял башмак с лапы, прибавил к нему второй, протянул Нине и кивнул на дверь: — Иди… Завтра снова принесешь… В это же время.

Взялась, уходя, за ручку двери и вдруг спохватилась:

— А мама? Сенина мама?

— Не одна Сенина, — глухо, как лесное эхо, отозвался Кочин, — вчера многих забрали. Завтра подумаем, что делать. А пока собирай отряд! Но кроме тебя, меня никто не должен знать. — И отпустил, попрощавшись.

Она отбирала их, как ягоды для варенья. Незрелых не брала. Ловок, проворен, смекалист, находчив — давай в туесок! Слаб, труслив — вон из туеска. Впрочем, с трусливыми и слабыми до туеска не доходило. Об отряде она им даже не заикалась. Сеня тоже ничего не знал. Он жил с бабушкой, как и она, но к ней больше не приходил. И она его ни разу не могла выманить из дому. А потом и пытаться перестала. Не потому, что махнула на него рукой, а потому, что стыдилась Сениных глаз. Обещала помочь маме, а где ее помощь?

Иван Степанович, когда она вторично пришла, сказал, что о помощи пока думать рано. И что надо ждать и собирать отряд. И потом, когда она приходила в другие дни, интересовался только отрядом. Но странно, не тем, умеют ли ребята стрелять, а тем, умеют ли они… плясать?

— Умеют! — сердилась Нина. — Плясать, петь и стрелять!

Иван Степанович усмехался в усы и, смирив гнев гостьи длинной паузой и долгим взглядом, загадочно ронял:

— В иной момент плясание нужней стреляния.

О том, что Нина балерина, он и без нее знал.

Странно, почему это так? Нина еще только собирается сделать то, что задумано, а сердце уже ходуном ходит. Бьется, как будто она на спор бежала. Может быть, заранее тревожится за нее и стучит, стучит, предупреждая об опасности. Хотя какая опасность? Сегодня в бывшем Доме культуры, переименованном в народный дом, она будет всего-навсего танцевать Снегурочку. Вся сцена в хлопьях ваты. Зима. И посреди зимы она — Снегурочка — одна-одинешенька. Танцует, извиваясь, как белая змейка. Вспыхивает искусственный костер. Змейка-девочка взлетает над ним и исчезает в пламени костра. Вот и все, вся балетная сцена, которую Нина должна сыграть. И она сыграет ее, будьте уверены! Но каково ей будет играть — играть и видеть в зале не родные русские лица, а подлые рожи палачей-гитлеровцев. Не будь приказа… Но он был, и говорить не о чем.

Играть перед гитлеровцами ей приказал Иван Степанович.

Прошел день, а на следующий она стала знаменитым человеком в городе. Афишки и молва раззвонили ее имя по всему Щорсу: «Балерина Сагайдак… Танец «Снегурочка»… В сопровождении инструментального ансамбля и хора…»

Афишки писали ребята. Они же и развешивали их с разрешения лысого мошенника Юркина, взятого немцами из тюрьмы в помощники бургомистра по культурным связям с местным населением.

И вот этот день наступил, скучный, слякотный, осенний. Нина идет в народный дом и мысленно репетирует танец Снегурочки. На душе тягостно и обидно, что послали плясать, а сами, наверное, в это время освободят узников. Она знает, их, как скот, держат в телячьем вагоне вместе с военнопленными и ночью должны куда-то угнать. Скорее всего в Германию, в фашистское рабство.