– Уж не знаю, рада ли тебе будет великая княгиня, – сказал Претич. – Езжай в Будутино.

– Поворачивать? – спросил Добрыня воеводу.

– Поворачивай. Ольга на сборы зело быстрая.

Владимир вдруг шепнул Ярополку:

– Как вы с бабкой уйдете, я снова буду на золотом стуле сидеть.

– Тебе бы только нос кверху драть. Ты думай, как избавить Русь от хазар.

– Много ты чего придумаешь! – огрызнулся Владимир.

– Придумаю. Не твой, мой друг в неволе.

Город Итиль готовился к великому событию: к очередному выходу кагана.

Выходы совершались четыре раза в году. Ради торжества и дабы не оскорбить взоров священного повелителя, глинобитные ограды домов подновляли, белили, убирали с обочин облезлые юрты, дорогу поливали водой.

Раннее тепло, невероятное по времени цветение изумило народ Хазарии. Многие откочевали в степь, но каган ждал прихода месяца нисана, когда ему разрешено оставить стольный город.

Шествие открывал слон – гордость кагана. Слона привели из Индии. Это был редкий, белый слон. Его налобник, сплошь усыпанный мелкими драгоценными каменьями, пламенел яро-зелено, яро-огненно, как небесная звезда. В золоченом павильончике сидели самые могучие витязи Хазарии. Их было семеро.

За слоном шествовала тысяча верблюдов. На верблюдах почетные заложники дружественных стран. Заложников, впрочем, было не много, и на верблюдах ехали телохранители и слуги кагана.

За колонной верблюдов бежали скороходы с бурдюками. Эти еще раз поливали землю.

За скороходами выступали факелоносцы. Их было девяносто девять. Они несли очистительный огонь. Потом вели белого коня кагана, в белой сбруе, под белой попоной, в жемчуге и в алмазах. Алмазами были убраны даже копыта священного скакуна.

Наконец дюжина лошадей везла золотую колесницу, устланную самыми прекрасными коврами. В колеснице, под небесно-голубым балдахином, пребывало Счастье великой Хазарии – каган Иосиф.

За колесницей кагана двигалась малая колесница, запряженная тремя лошадьми, а в ней псалмопевец.

И только через милю шло войско: десять тысяч конницы.

Все оставшиеся в Итиле люди вышли из домов, чтобы приветствовать кагана, но перед золотой колесницей падали ниц и могли подняться с земли, когда колесница скрывалась из виду.

Кантор ради шествия научил Баяна двум псалмам Асафы: «Ведом в Иудее Бог; у Израиля велико имя Его…» и «Глас мой к Богу, и я буду взывать…».

Баян пел один псалом, потом играл на псалтири и через некоторое время пел другой.

Когда шествие поравнялось с дворцом первой царствующей жены кагана, Баян вдруг услышал крик радости, голос, который он узнал бы из тысячи голосов:

– Ба-а-а-ян!

– Ма-ма! – крикнул он, озирая коленопреклоненную толпу.

Власта вскочила на ноги, но ее, спасая, перехватили, силой прижали к земле.

– «Ты – Бог, творящий чудеса!» – пел Баян ликующим голосом, и псалтирь радовалась чуду каждой струной, каждым звуком.

Шествие было долгим, в тот день слуги кагана не обедали, зато вечером – пир. Баяну пришлось много петь, на еду он только поглядывал. А потом и забыл про голод: пел песни Власты, матушки своей ненаглядной.

Пир затянулся за полночь. Пошли пляски. Съел Баян холодную перепелку, бедную птаху, попавшуюся в чьи-то хитрые силки, прикорнул в уголке, заснул.

Его разбудил седоусый витязь Догода.

– Приморился?

Баян смотрел невидящими глазами. Ему приснилось, будто идет он с матушкой через кипрей, и объяло его розовым пламенем с головы до ног.

«Се тебе от пращуров», – сказала Власта.

– Баянушка! – погладил отрока по тонкой шее добрый Догода. – Ты и не поел как следует. Поешь да спать ступай. Уж очень ты хорошо пел сегодня.

– Я матушку видел, – сказал Баян.

– Это добрый сон.

– Я наяву матушку видел. Когда мимо царицыного дворца проходили, она позвала меня. Догода! Скажи, как мне с матушкой повидаться?

– Найдем твою матушку.

– Ее зовут Власта.

– Найдем… Тут другая печаль. Как тебя из дворца вывести… Что-нибудь да придумаем.

Пока телохранители кагана искали Власту, чья она рабыня, судьба сама обо всем позаботилась.

Дивного псалмопевца пожелала послушать владычица женского дворца царица Торахан. Она была из рода Ашинов.