Едет Илья просторной землей. Сивку по гриве поглаживает, поминает подросточка милого Купавушку.

Глядь, явилось со стороны заката пятнышко. Резво накатывает. Не ярый тур, не волк – человек на коне.

Остановил Илья Сивку, а сердце стучит, друг ли богоданный скачет, поединщик ли чужеземный, пустославный?

Ждал-пождал Илья, и наехал на него великий богатырь. Шлем обвит пышными перьями, на груди зерцало, как жар. Щитом укрывается, копье выставил.

Смутился Илья. Неужто ни с того ни с сего, имени не спрося, в драку кидаться? А полевик мчится, из-под кованых копыт цветы летят вместе с землею. Осерчал Илья, крикнул так, что орел с небес кубарем свалился:

– Стой, сукин сын!

Шарахнулся зверь-конь в сторону, полевик чуть из седла не выпал, а копье свое громадное, железное уронил-таки!

Разговорились наконец.

– Откуда ты взялся, деревенщина? – спрашивает полевик.

– Ты меня ругаешь, – ответил Илья, – а я и есть деревенщина. Из земли Муромской, из села Карачарова. А ты из каких краев?

– Тебе, деревенщине, назвать имя мое достославное, рыцарское – унизительно. Ты и ездишь-то охляп. Не велик подвиг деревенщину прибить. А прибью я тебя не копьем, не мечом – плетью засеку, чтоб не таскался по белому свету, не позорил благородного рыцарского поприща.

Тут вдруг и помчался на Илью, плетью помахивая.

Делать нечего, тронул пятками Муромец, крестьянский сын, Сивку, поднял палицу да и угодил комлем прямо в лоб гордецу. Грохнулся полевик наземь без памяти.

Схватил Илья чужеземного коня за гриву, подтянул к себе, снял седло, на Сивку пристроил. Копьецо железное согнул вчетверо. И поехал прочь, озадаченный. Не понравилась Илье богатырская спесь.

Сивка под седлом норовисто пошел, скок да скок – до леса доехали.

А из леса на Илью не медведь, не волк – еще один поединщик. Издали закричал:

– Эй, деревенщина! Гоже ли богатырю в крестьянской рубахе по полю езживать. Поучил бы тебя, деревенщину, да на чем биться с тобой – не вижу. Ни копья, ни меча, а дубьем деревенщина дерется.

Отвечает Илья:

– Верно, ни копья у меня, ни меча, ни платья церемонного… Но вот был бы перед тобой не лес, а вражье войско, чем бы ты его побил-положил?

Закричал грозный витязь:

– Ты меня еще спрашиваешь, деревенщина? Пострелял бы я чужую рать из тугого лука, прорубил бы просеку во вражьих рядах острым мечом.

– А мне бы и дубины хватило, – сказал Илья.

Вытянул из сырой земли крепкий дуб, раскрутил, метнул.

Повалилась роща, как от бури. Сдуло и витязя с коня. А поднялся на резвые ноги, согнул спину перед крестьянским сыном. Положил руку на сердце:

– Прости меня, богатырь. Почитал я себя за великого воина, да теперь вижу, пустое мое молодчество. Вот тебе мой саадак, тут и лук тугой, и стрелочки, и нож подсаадашный. Вот тебе мой меч, на семи огнях закаленный… Гуляй по полю, а мне пора грехи замаливать. Сколько душенек погублено не со зла, не в жестоком бою, в поединках задорных, задиристых.

Сел на коня тот честный человек, прочь ускакал.

– Вот и оружьице у меня есть, – сказал Илья и не забыл крестом себя осенить, молитву прочитать: – Господи, помилуй!

А все же призадумался Муромец, крестьянский сын. Ездил он по весям, по дремучему лесу, по чистому полю, нагляделся на горе-злосчастие человеческое, с двумя поединщиками сходился, а товарищей не встретил. Повздыхал Илья: знать, и в богатырском деле без терпенья не обойтись.

Заночевал богатырь на берегу речки-шептуньи. Сквозь дрему слышал: говорит ему реченька что-то важное, торопится до конца досказать, а про что речи, о чем плески – неведомо.

«Неученый ты, Илья, неученый», – покорил себя богатырь, засыпая.

Утром пошел умыться, коня напоить. Глядь, щука на песке лежит. Гоняла юрких плотвичек да и вымахнула на песок.

Пустил Илья щуку в реку. Ушла рыба на дно омута, а потом поднялась, шлепнула хвостом по воде, попрощалась со спасителем.

Поехал Илья куда глаза глядят. Смотрит – курган. С кургана далеко видно. Может, в какой стороне весь покажется, а то и город.

Подъезжает ближе, а на вершине кургана не орел, не сокол – витязь. Вместо «здравствуй» вздумал насмешничать.

– Эй, деревенщина! – кричит. – Иди ближе, уши надеру. Задавил бы тебя конем, да захромал мой верный товарищ.

– Зачем нам драться-съезжаться? – спрашивает Илья. – Не лучше ли вместе ездить, заставой?

Витязь хохотать:

– Какая из тебя застава, из мужика? Не богатырь ты, самозванец. Ездит на боевом коне – в крестьянской рубахе, в портах из мешковины, в чеботах растоптанных.

Покачал Илья головой. Говорит:

– До чего сердитый народ в чистом поле. Все бы вам корить человека встречного. Ни привета, ни поклона ученого, степенного.