– Доброе дело, – говорит Илья.

– Доброе-то доброе… Да лошадка моя выдохлась, и во мне силы вдвое убыло. Низкий вал получается. Взял бы ты, Илья, лопату да земельку с борозды кидал бы наверх.

Обрадовался Илья:

– Я товарища давно ищу… Хоть и не держал никогда лопаты в руках, а дело, видно, не больно хитрое.

Пошел Илья следом за Микулой Селяниновичем.

Он уж кидал, кидал земельку на гребень-то, кидал, кидал да взмолился:

– Стой, Микула Селянинович! На руках-то у меня кровавые мозоли от лопаты. Я – рода крестьянского, да ведь сиднем сидел ровно тридцать лет.

– Руки у тебя белые, – говорит Микула Селянинович. – Бери соху, я лопатой покидаю.

Взялся Илья за соху, налег, нукнул, а лошадка стоит. Махнул на упрямицу плеткой семижильной – лошадь прытью, только омешки-то поверху заскребли. Траву сшибают, а земли и не касаются. Бежит Илья за несносной кобылой, остановить не может.

– Не по плечу, знать, богатырям доля пахаря, – сказал Микула Селянинович.

Повел лошадку назад, поставил соху в борозду, шевельнул вожжой – ни ворожбы, ни чуда, но взгорил пласт выше леса стоячего. Говорит Микула Селянинович:

– Ты посиди, Илья, отдохни. Скоро дочка обед принесет.

Муромцу стыдно без дела. Взялся за лопату, а руки огнем горят. Поупрямился, поупрямился, да не надолго хватило.

Решил из лука пострелять. Наложил стрелочку на тетиву, прицелился в березку, пустил – мимо. Взял другую стрелу – опять мимо. Достал третью стрелу, тянул-тянул – тетиву порвал.

Пригорюнился. Смотрит, со стороны деревеньки по тропинке торопко девочка-малявочка поспешает. В одной руке корзина, в другой туесок, сумка холщовая через плечо.

Подошла к Илье, поклонилась. Поглядела на солнышко, поглядела, где батюшка. Говорит, головкою покачав:

– Время-то обеденное!

Поставила в траву туесок, корзину, сняла сумку. Поглядела туда-сюда: камень в стороне громоздится, плоский, как стол. Взяла и придвинула. Постелила скатерть поверх, из сумы хлеб достала, корчагу с квасом, лук, соль, из корзины горшок с кашей, а в туеске была у нее ягода смородина.

Тут как раз и Микула Селянинович пришел.

– Голубушку, – говорит, – пустил пастись. Тоже ведь уморилась.

Сели за каменный стол. Говорит богатырь:

– Ты работал, ты и поешь, Микула Селянинович. Я хлебушек пожую.

Засмеялся пахарь:

– Не смотри, Илья, что горшок мал. И мы досыта наедимся, и Любаше останется. Она еще и птичек накормит.

Верно, мал горшок, а вместительный. Наелись так, хоть отдувайся, смородинкой себя побаловали.

Говорит Илья:

– Микула Селянинович, твой конь устал, может, Сивку впрячь?

– Нет, – говорит пахарь. – Голубка, лошадь моя, к пахоте привычна. Твой Сивка, вижу, великий конь, но крестьянской работы не осилит. Да и сам ты, Илья, ступай с Любашей в деревеньку, а чтоб не маяться бездельем, налови в речке рыбешки на ушицу. Хочу я соседей позвать ради гостя богоданного. Хлебушек новый еще не поспел, скотина жирок нагуливает. Рыбка была бы кстати.

Деревенька Микулы Селяниновича стояла за рощей на берегу реки. Супруга пахаря дала гостю невод, лодку, а матушка его Забава Дунаевна напутствовала:

– Ступай, ловец, на речку, поймай рыбку с овечку.

– С мизинец хоть бы поймать, – засмеялся Илья. – Се – первая моя ловля.

Выгреб лодку на середину реки, приноровился, закинул невод, поднял: пусто. Закинул другой раз, ждал-пождал, а невод опять пришел пустехонек. Смутился Илья. Ладно, с крестьянской работой не совладал, а уж рыбку-то неводом поймать – нехитрое, немудреное дело.

Вспомнил о щуке, посетовал:

– Хоть бы ты, матерая да свирепая, загнала б в мой невод рыбью мелочишку.

Направил лодку в омуток, где воду крутило. Потянул – тяжело. Другой раз потянул – тяжело! Тут Илья разохотился. Рванул невод что было мочи, завалил в лодку, а улов в лодке не помещается: сома ухватил пудов на двадцать!

Вся деревня сбежалась глядеть на богатырь-рыбу да на Илью Муромца. Приходили старики, головами качали:

– Постарше нас будет рыбка-то! Еще наши деды говаривали: живет-де в речке сом-баярин. Он и есть! Усы аршинные.

Илья в пылу ловли забыл про кровавые мозоли, а на руки поглядел – сплошная рана.

Матушка Микулы Селяниновича Забава Дунаевна всполошилась, собралась скорехонько, говорит домашним:

– Пойду за сильными травами. Не разболелся бы сударь-богатырь.

Забава Дунаевна на ночь глядя в лес, а Микула Селянинович на порог. Наломался, наработался, но прежде чем в дом, сначала Голубке, лошадке, засыпал в ясли ярого пшена. Уж такая работа выдалась, одному Святогору по силе.

А в деревеньке праздник. Мужички сомятины нажарили, ушицы из раков наварили, с репой, со смородинным листом, с чебрецом, с черемшою…