Прямо по курсу просматривается церковь. Небольшая входная дверь приоткрыта, и из-под нее на тротуар льется тусклый свет. Оттуда же доносится музыка. Направляюсь туда. Играет струнный квартет. На миг представилось, будто я снова дома, бреду по тропке к черному входу, на кухне играет музыка – мать любила включать радио на полную громкость. Только передо мной – не наша дверь, а небольшой ход под аркой в высокой церковной стене. Стою на пороге, укрывшись от ветра, закрыв глаза, слушаю и очень скоро понимаю, что плачу и что музыка, которая растрогала меня до слез, – самая лучшая на свете.

Из полумрака церкви льются протяжные дрожащие звуки. Прохожу по старинным рядам, мимо древних святынь. Светло лишь в дальней молельне, повсюду царят мрак и властная тяжесть высоких каменных склепов. «Та-та-та… Та-та-та…» Обрывая душу, плачут струны, музыка льется мрачным потоком, и все начинается вновь: я плыву вместе с ней, увлекаемый тягой к иным мирам и жаждой бесконечного движения, и плачу от собственной беспомощности, потому что у меня больше не осталось сил сопротивляться. Эта сладостно-чужая музыка уносит меня прочь от боли и воспоминаний, окуная в чистое небытие. Я плыву, как мыльный пузырь, невесомый, прозрачный, радужный. Музыка поет и пронзает, разрывая на части и ничего не давая взамен, чарующий звук скрипки крадется под церковными сводами и вздымает меня горячей струей надежды, унося вверх, прочь отсюда. «Та-та-та… Та-та-та…» Ноги словно приросли к земле, я замираю в проходе между скамьями, один, объятый музыкой, которая кружится, вертится, отступает и вновь тянет за собой. Теперь я знаю: мы ищем путь на волю, к покою, мы с музыкой, пойманные в арканную петлю вечности и жаждущие безмолвия. Мы со скрипками несемся в круговороте, снова и снова, падаем вниз и взмываем под небеса и вдруг – тишина. Касаемся прохладной щеки вожделенного безмолвия – и вновь этот беспокойный ропот, и снова грянуло! Выскальзываем из времени и возвращаемся, парим, только теперь мы парим без цели, без борьбы, без заданного маршрута. Отдаемся на милость судьбы – и неожиданно на нас опять обрушиваются громоподобные аккорды, величественные, возвысившиеся над людскими обидами и радостями, грандиозные, как горы в туманной дымке. Мгла густеет, скрывая зримое величие от посторонних глаз, и, перешагнув через мгновение, которое можно назвать концом, игра смолкает.

Музыканты расселись небольшим кружком перед приделом богоматери; возле пюпитров с нотами горят свечи. Над залом витают последние отзвуки отыгранной мелодии. На краткий миг исполнители цепенеют: сотворение музыки завершено, но жизнь еще не началась. Я, как потерянный, застыл в проходе между скамьями. Неужели эти клоуны могли сотворить такую божественность? Да они больше похожи на голодранцев из гастролирующего аттракциона, чем на музыкантов. Облачи их во все белое – получится команда ветеранов боулинга (я намекаю на весьма преклонный возраст исполнителей).

Два старика и две старухи: две скрипки, альт и виолончель. Компания как специально подобранная: одна музыкантша крупная, другая – миниатюрная, мужчины такие же. Здоровяк чем-то напоминает генерала де Голля, а тот, что поменьше, смахивает на садового гнома. Сейчас меня заметят. Я отираю мокрые щеки, а сам диву даюсь, как эти сморщенные трюфели сумели создать музыку, трогающую до слез. Это сочинение, которого мне не доводилось слышать в сознательном возрасте, лишенное четкой формы и мелодии, внушило истинный трепет. Такое чувство, что настоящую музыку я познал только теперь. Это очевидно. Раньше я поглощал звуки как удобоваримую пищу, заранее выбирая мотив в зависимости от настроения – по такому принципу детишки соглашаются есть только то, что они уже пробовали раньше. Никогда еще мне не доводилось окунаться в произведение, доверяясь внешним факторам. Впрочем, в такие ситуации я тоже не попадал. Потеря жизненных ориентиров вкупе с физическим дискомфортом и страхом перед завтрашним днем очень способствуют восприятию прекрасного. Рекомендую.

Я пробуждаюсь. Что-то внутри меня, о чем я даже не догадывался, теперь потягивается, дрожит и развертывает крылья. И как мне ни хотелось под кров, в теплые объятия сна, я бодрствую.

Садовый гном откладывает виолончель и обращается ко мне. Похоже, он со мной здоровается.

– Добрый вечер, – отвечаю по-английски.

Разумеется, такого они не ожидали. У всех удивленные лица: меня пристально рассматривают. Считается, что в свете живого огня внешность выигрывает, но к старческим лицам это правило неприменимо: колеблющееся пламя еще больше углубляет морщины.

– Вы англичанин?

Виолончелист знает мой родной язык.

– Да.

Он поднимает правую руку, словно дает благословение.

– «Быть сегодня в Англии – в этот день апреля! Хорошо проснуться в Англии и увидеть, встав с постели, влажные ветви на вязах и кленах…»*

* Р. Браунинг «Дом – мысли из зарубежья». Пер. С. Я. Маршака.

Очередной поклонник поэзии. Что творится с этой страной? Можно подумать, местных жителей в принудительном порядке заставляют учить наизусть английские стихи.

– Точно, – говорю я.

– Вы гостите в нашей стране?

Не отрицаю. Добрые глаза старика задерживаются на ссадине на моем лице и окровавленном ухе. Гном спрашивает, где я остановился, и я решаю слукавить, чтобы не шокировать почтенных людей.

– В отеле «Бристоль». – И, пока не зашла речь о цели моего пребывания, чего я никак не смогу объяснить, добавляю: – А что вы играли?

– Это Шостакович, – говорит виолончелист. – Восьмой струнный квартет. Он посвящен жертвам войны.

– Очень красиво звучит в вашем исполнении.

– Спасибо, но мы всего лишь любители. Готовимся к музыкальному фестивалю.

– Вот как? Интересно.

Ловлю себя на мысли, что неплохо бы узнать, где именно состоится фестиваль. Случаем, не поблизости от границы?

– Непременно приходите, – кивает виолончелист, окидывая меня любопытным взглядом.

На старике черная водолазка с высоким, плотно облегающим горлом, и кажется, что лысая голова, не наделенная телом, самостоятельно парит в пространстве.