— Где мы? — спросил Узник.

— Уехали километров на десять, где-то в районе картофельного хозяйства.

Он улыбнулся.

— Сейчас затормозит на подъеме, и прыгаем! — сказал я.

Так и сделали. Подсадили, вытянули друг друга, снова больно упали о щебень.

Поняли, что находимся в лесу, и рванули к просвету. От страха показалось, что дикие звери бегут за нами, я даже вытащил отобранный у Васи пистолет, но никого не было видно, не стрелять же в пустоту.

Вырвались. Это оказалось не поле, а старое самохинское кладбище. Оно было огромное, огибать долго. Побежали напрямик. Временные сосновые кресты и покрывшиеся грязью советские памятники из мраморной крошки замелькали вокруг, сначала быстро, потом медленнее, медленнее. Сил уже не было, мы остановились. Золотухин Георгий Валерьевич (1936–1982) сочувственно посмотрел на нас. Вася упал на землю.

— Пять минут, — сказал он, — а то не дойду. Я не железный.

Я понимал. Естественно: человеческий фактор.

— Успеваем? — спросил Вася.

Я посмотрел на часы.

— Полчаса осталось.

Он подышал, отплевался, выпрямился.

— Готов.

Мы побежали в новой, еще более незнакомой темноте почти на ощупь, выставив головы вперед. За большой водосборочной цистерной дорожка пошла вниз, оказались у оврага.

— Вон река! — крикнул Вася, и мы, хватаясь за стебли и корни, падая, сдирая кожу на ладонях, скатились к воде. Это была уже не Прощайка, а впадающая в нее маленькая Орда. Узкая, быстрая, гораздо ближе к Пункту.

Пошли вброд. Мы так устали и промокли, что новый холод даже согрел. Ноги увязли в иле, водяные нас уже не передавали из рук в руки, а тянули вниз, не желая пускать дальше. Я устал еще больше Васи, мне было проще сдаться на милость водяным. Но он первым дошел до твердого дна, вытянул меня.

Оставалось недалеко. Но у меня свело ногу, я не мог идти. Тогда Вася взвалил меня на плечо, потащил вперед. Не знаю, откуда у него, такого щуплого, нашлись силы. Он шел, глядя то на темноту перед собой, то на мои часы.

Стая птиц закричала высоко, взяла воздух на вираже, огибая луг. И тогда мы увидели огни Пункта.

Это придало сил, мы побежали: то есть бежал Вася, а я просто старался подпрыгивать на одной ноге и, в целом, быть полегче. На часах было без пяти девять.

Подошли к запертой двери. Высокая черная стена уходила вверх. Я позвонил, но никто не откликнулся. Без трех. Позвонил еще. Вася, только что выглядевший крепко, опустился на землю. Я стал колотить.

— Открывайте!.. Открывайте, я из ФСОЗОПа!

Как будто никого не было. Но они не могли еще закрыться! Вася совсем ослаб. Оставалась минута, когда послышались шаги. Окошечко отворилось, показались молодые глаза.

— Кто?

— Открывайте, я из ФСОЗОПа, с Узником для Приведения!

— Щас, — сказали глаза, и дверца закрылась. Потом появились глаза постарше.

— Покажите удостоверение, — всмотрелся в мою корочку, прочитал каждую буковку. — Мы вас с утра ждали, а сейчас уже закрылись.

— Мы без пяти здесь были, — сказал я спокойно, — вы обязаны.

— Последнего все равно принимаем не позднее полдевятого. Это же не две секунды.

— У нас ЧП было, БОПТы в городе… Закрыть надо сегодняшним числом. Вы обязаны.

Дверь открылась. Вышел офицер.

— Давайте бумаги.

Потом обратился к Васе:

— Пошли.

Вася встал, мы обнялись. Я вскрикнул.

— Ноги? — спросил Вася.

— Да.

— Ничего, — он нежно, по-братски потрепал мне шею, — все проходит… Пройдут и ноги.

— Я щас дверь закрою, быстрее, — сказал офицер.

Вася зашел в Пункт.

— А вы-то куда на ночь глядя, — спросил меня офицер, — без машины, ночью, в поле? Оставайтесь, у нас есть комната для гостей и душ.

— Нет, я… так… Мне надо в город.

— Ну, как хотите.

Я ждал, что Вася обернется, и он обернулся. Но дверь закрылась быстро, и я не увидел его лицо.

Я стоял один, промокший, с больной ногой. Чего-то ждал, хотя уже нечего было ждать, и упрекнуть себя было не в чем. Я сделал все верно, и даже если утром в чем-то дал слабину, действовал не по закону, то в течение дня все исправил… Успел…

Я подумал, что правильно идти в сторону Прощайки и посмотреть, что там с убитыми солдатами и Сергеевым. Но это можно было сделать и завтра, а можно было и совсем не делать, просто позвонить и сообщить. Как-нибудь…

Я устал. И вдруг понял, что уже не стою у Пункта, а бреду по лугу, и Пункт совсем погасил огни, исчез за поворотом. Стая голубей зашумела надо мной, я прибавил шагу, нога разошлась. Я забеспокоился, соблюдут ли права Васи, не подвергнется ли он дискриминации. Ведь когда приговор приведут в исполнение, он уже не сможет высказать свои жалобы и пожелания. Да и вообще, любой мертвец, даже нормальный, не ИНООНЧ, — какие у него права?