— Очень хорошо. Знаешь! А между революцией и сорок первым годом что было?

Она зажмурила глаза, сосредоточилась, как в мгновенья самого высшего наслаждения, и выдохнула:

— Гражданская война!

Это, наконец, возбудило его.

— Неплохо! Кто с кем воевал?

— Ну вот эти большевики с белыми. А, точно: большевики были красными, а белые были за царя.

— А зачем им было воевать за царя, его же убили в семнадцатом году?

— Они нового хотели поставить. Они в принципе были за царя.

— То есть белые были монархисты?

— Да… Ой, нет! Они были меньшевики, я вспомнила. Красные были — большевики, а белые — меньшевики.

— И долго эта Гражданская война длилась, кто победил?

— Большевики победили, а потом вместо Ленина стал Сталин.

— И когда это случилось?

— Я вот это не помню, неточно выучила.

— Ну приблизительно?

— Приблизительно… Так, сейчас… Ну точно, еще до войны. Скажем, году в тридцать пятом.

««Скажем», — вертелось у него в голове, — «скажем»». Отличное словечко применительно к данному случаю. Сколько атомов водорода в молекуле воды? Скажем, два!

— Уверена? — спросил он строго.

— Нет? Неправильно? Ну я точно знаю, что до войны. Может, позже?.. Году в сороковом?

— Может, — сказал он, — может, — и представил себе Ленина в сороковом году. Тот был уже совсем плох, сильно сдал, но держался молодцом.

— А что было в эти двадцать лет: с Революции до Войны?

— Я не помню сейчас, знаешь, основные даты запоминала… Колхозы… Нет, я не вспомню.

— Примерно хотя бы. Как люди жили?

— Ну, был социализм… И перегибы.

— А это что?

— Это когда арестовали… Я не помню кого, но там было несправедливо, а потом это отменили.

— Кто отменил?

— Сталин отменил, когда про все узнал.

— И что потом?

— А потом, — слезинки показались у нее на глазах, — а потом была война.

УАЗ ускорился, и последние лучи солнца вновь забрезжили в образовавшемся просвете.

— Немцы на нас напали… Ночью… А потом несколько лет шла война, и Сталин победил Гитлера. Много людей погибло… Очень много тысяч.

— Что? — он убрал ее руку. — Много чего?

— Тысяч… Знаешь, я считаю, нельзя говорить приблизительно, когда речь идет о жизни людей… Много, очень много… Сто тысяч… Может быть, даже двести или триста. Это была страшная война.

— Потом, потом, — шептала она и срывала с него одежду, — история подождет, там уже все давно случилось. Я хочу тебя сейчас.

Он, как мог, сдерживал ее.

— А во время Гражданской? Ответь! Сколько?

— Это важно? Тебя так заводит история? — опрокинула его на живот и покрыла спину горячими поцелуями. — Меньше, наверное, чем в Великую Отечественную. Может, сто тысяч.

Она кусалась, ему не хватало дыхания.

— А… во время репрессий?

— Может быть, пятьдесят тысяч… Нет, как-то много, это же не война… Скажем, двадцать пять.

«Скажем»… «Скажем»…

— Итого? — простонал он и, зажмурив глаза, уткнулся в подушку.

— Триста, — она опускалась все ниже, легко складывая цифры в уме, так как с математикой в школе у нее было все в порядке, — плюс сто, — и перевернула его на спину, — плюс двадцать пять, — едва коснулась губами, — четыреста двадцать пять. Будем считать, что пятьсот!

Круче «скажем» могло быть только «будем считать». «Скажем» ушло на почетное второе место.

Иногда она вскидывала волосы, и он видел шею, изгибающуюся, как побег молодого дерева. Ее тело укрывало его, горячие поцелуи не отпускали ни на секунду. То, о чем он мечтал долгие годы, свершилось. Но стена встала между ними, и он ничего не мог поделать.

Она подняла голову, поджала губу.

— Я что-то не так делаю? Ты меня не хочешь?

— Я, — прохрипел он, — я…

— Ты устал?

— Ты…

— Я все понимаю, забудь, это вообще не проблема.

— Пятьсот тысяч, — наконец членораздельно произнес он, — пятьсот?

— Ты опять об этом?!! Ну прости, я не знала, что это для тебя так важно… Пойми: я больше математику учила, а такой предмет, как история, — не очень.

— Значит, все, о чем мы говорили, все, кто погиб, для тебя — предмет? Такой же, как математика и физика?

— Ну да, а что тут такого? Я же не виновата, что у меня была больше склонность к точным наукам, чем к истории.