– Но знаешь, Джесси, – продолжила миссис Нэвил, – тебе не стоит винить отца. Если кто-то и был тогда виноват в случившемся, то только я. Когда отец ударил меня, я заплакала. Как сейчас помню, упала на кровать и зарылась лицом в подушку. Отец стоял какое-то время над рыдающей мной. Затем даже не вышел, а выбежал из квартиры. (Мы тогда снимали маленькую квартирку. Большего себе позволить просто не могли.) Как только Джек покинул квартиру, я подумала, что все кончено, и теперь мне одной растить ребенка. Я была жуткой эгоисткой. Мои интересы для меня были дороже всего. Мне тогда было трудно понять, возможно, из-за молодости – мне тогда было двадцать три, что есть интересы, которые намного важнее собственных. И это интересы семьи. Семья – это продолжение человека, а вернее двух человек. Если ты создаешь семью, тебе стоит хорошенько задуматься о приоритетах в твоей дальнейшей жизни. Но это не значит, что человек жертвует собой во имя семьи. Ничего подобного. Ведь, как я говорила, семья – это продолжение человека. Чем счастливее будешь ты, тем счастливее будет семья. Этого я тогда и не понимала. Ваш отец трудился на благо семьи, я же сидела у него на шее и ныла впридачу. Слава Богу, все тогда обошлось, и Джек не бросил меня, хотя я была уверена, что бросит. И с тех пор он меня ни разу больше не ударил. Как он мне потом признался, когда он ушел из дома, то поехал прямо в офис, где всю ночь проплакал, обвиняя себя в жестокости. Сейчас я думаю, поняла бы я тот урок, который преподала мне жизнь, если бы Джек не ударил меня? Не знаю, но это уже не так важно. Главное, что все обернулось так, как обернулось. Ты говоришь, Энтони эгоистичный и жестокий. Мне он не кажется уж таким жестоким эгоистом, не больше чем другие люди, но, возможно, это из-за того, что я его еще плохо знаю. Но, может быть, и в его жизни произойдет событие после которого он забудет, что такое жестокость, а если она и будет проявляться, то только в бизнесе на переговорах с конкурентами, – миссис Нэвил улыбнулась. – И, конечно же, я не хотела бы чтобы он проявлял жестокость по отношению к моей дочери. Жестокость может быть оправданной в трудные времена, но в благоприятные – никогда. И все же Энтони мне кажется хорошим парнем. Думаю, все у вас будет хорошо.

– Не знаю, – только и сказала Джессика.

– Ну, на сегодня хватит душещипательных историй из семейного архива. Я пойду в спальню, почитаю, пока Джека нет. Что-то он задерживается, – миссис Нэвил поднялась из-за стола и взглянула на часы на руке. – Без двадцати двенадцать. Раньше он так поздно никогда не возвращался. Что-то случилось, может, но тогда позвонил бы, предупредил.

– А папа еще на работе? – как-то вяло пробормотала Джессика.

– Где же ему быть, как не там.

Дэниел поднял голову и прислушался. Откуда-то донеслась мелодия, тихая и приятная настолько, что Дэниел заслушался. Но вот мелодия стала громче, и ее услышали все, кто был на кухне.

– Мам, это не твой мобильный? – спросила Кэролайн, повернув голову к матери.

– Мой, – согласилась миссис Нэвил. – Джек, наверное, звонит. Пойду, посмотрю.

Миссис Нэвил вышла из кухни.

– Энтони не звонил? – поинтересовалась Кэролайн.

– Да нет. Как-то странно даже, – отозвалась Джессика. – Сначала звонил, потом перестал.

– Смотри, упустишь свое счастье, – хихикнула Кэролайн.

– Свое счастье я никогда не упущу, так как оно всегда при мне.

Дэниел поднялся на лапы и навострил уши. Смутное предчувствие чего-то неизбежного, словно смерть над умирающим человеком, нависло над ним. Дэниел повернул голову в одну сторону, затем в другую, пытаясь понять причину тревоги. Но все было напрасно, чувство было, понимания – нет. Дэниел приблизился к ноге Джессики и уткнулся в нее.

Джессика опустила голову и улыбнулась.

– Что, малыш, соскучился? Ну, иди ко мне на коле… – Джессика наклонилась, чтобы поднять кота, но не успела, как и не успела договорить. Звенящую тишину дома прорезал женский крик: «Джек!!!».

– Мама! – в унисон воскликнули Джессика и Кэролайн, вскочили на ноги. Стулья с гулким стуком упали на пол, но девушки будто и не заметили этого. Все их внимание было приковано к плачу, звук которого последовал за криком. Одолеваемые плохим предчувствием Джессика и Кэролайн бросились в спальню родителей. Дэниел тенью понесся следом.

Дэниел бегал в темноте по лестнице вверх-вниз, вверх-вниз. Дыхание сбилось, шерсть свалялась, но Дэниел как будто ничего этого не замечал. Все его мысли были где-то там, по дороге в Глазго, а точнее, по дороге к Королевской клинике Глазго. Именно туда отправились миссис Нэвил, Джессика и Кэролайн, когда узнали, что случилось с Джеком Нэвилом.

Звонок, который привлек внимание миссис Нэвил, когда она разговаривала с детьми во время вечернего чаепития, был от помощницы ее мужа Софи. Слова, сказанные девушкой миссис Нэвил, и послужили причиной того крика, который услышали девочки, оставшись на кухне одни. По словам Софи мистер Нэвил потерял сознание прямо в своем офисе, когда разговаривал с ней. Девушка проверила пульс, но пульса не было, как и не было сердцебиения. Она тут же вызвала скорую, которая спустя четыре минуты была на месте. Что случилось потом, она не знает, так как ее попросили покинуть кабинет мистера Нэвила. Только спустя несколько минут Софи смогла увидеть мистера Нэвила в коридоре, когда того несли на носилках к машине скорой помощи. Едва скорая уехала, она сразу же позвонила миссис Нэвил, чтобы сообщить о постигшем ее горе.

Все это миссис Нэвил рассказала дочерям, когда они все вместе собирались ехать в клинику. Но это было потом, а когда Дэниел влетел вслед за Джессикой и Кэролайн в спальню родителей девушек, то увидел миссис Нэвил лежащей на кровати. Лицо ее зарылось в подушку, руки скомкали одеяло, плечи сотрясали глухие рыдания. У Дэниела защемило сердце, когда он увидел слезы на глазах Джессики, возникшие, словно по мановению волшебной палочки, едва девушка увидела мать, убитую горем. Он только и мог, что в растерянности стоять на пороге комнаты и смотреть, как девушки подошли к матери и сели с ней рядом на кровать. Свет от ночника упал им на спины и заставил их склониться над матерью. От всего этого Дэниелу стало не по себе. Он вышел в коридор, сел на пол и уставился взглядом в дальний, охваченный полумраком конец коридора. Сидел он так долго, пока из спальни не вышла миссис Нэвил с дочерьми. Быстро собравшись, они уехали в ночь, оставив Дэниела одного. И теперь Дэниел, мотаясь вверх-вниз по лестнице, пытался таким образом унять в груди крепнущее чувство беспомощности, а еще хотя бы немного избавиться от той боли, что пронзила его сердце при виде слез Джессики. Хотел бы он как-то ей помочь, только вот толку от его кошачьей помощи.

Дэниел оставил лестницу в покое, спустился в кухню и приник к блюдцу с водой. Глаза его светились в темноте двумя маленькими точками, уши время от времени вздрагивали, пытаясь уловить хоть какие-то звуки в доме, но все было тихо, так тихо, что Дэниелу на миг показалось, что он на кладбище, где даже души умерших бояться потревожить своим присутствием царящее там безмолвие.

Дэниел тряхнул головой, прогоняя наваждение. Недалеко от него тонкая полоска лунного света проникла в окно и замерцала ровным прямоугольником на паркетном полу. Дэниел приблизился к окну и запрокинул голову. Сквозь тонкую, изрезанную узорами тюль, огибая нависающие над окном рюши, его взгляд проник на улицу, скользнул вверх и задержался на выступающем из-за облака крае ночного светила. Дэниел непроизвольно подался назад, когда заметил, что Луна окрашена в красный цвет, будто кто облил ее человеческой кровью.

Дэниел отвернулся от окна, запрыгнул на табурет и свернулся клубком.

«Как там Джессика, – подумал Дэниел, разглядывая темноту. – Трудно ей. Отец для нее дороже собственной жизни. Не позавидуешь ей, если отец умрет. Бедняжка. Как же мне ее жалко», – тихий, настоящий человеческий вздох, словно шорох осенних листьев, всколыхнул тишину, прокатился по кухне и исчез, робко и незаметно, будто чувствуя неловкость за проявленную наглость по отношению к хозяйке этого места – тишине.

Дэниел не знал, сколько сейчас времени, но чувствовал, что уже поздно. Может быть, час ночи, а может, и все три. Больше всего Дэниелу хотелось в эти минуты быть рядом с Джессикой, но он понимал, что помочь сейчас ничем не может, разве что выступить в качестве подушки, в которую можно уткнуться лицом, дабы мир не увидел твоих слез.