Шли годы, и родные стали уговаривать его обзавестись семьей — жениться. Он сперва просто отказывался, но когда те начали к нему приставать и настаивать, он сознался, что не женится потому, что у него есть жена — та самая его невеста, трагически погибшая; что она каждую ночь приходит к нему и наделяет супружескими ласками…

Случалось иногда, что кто-нибудь из родных утром заходил в спальню молодого человека, когда последнего там не было. В таких случаях на постельной подстилке обнаруживали «отпечатки» двух тел.

Оказалось, что загробная жена ревновала своего мужа. Выяснилось это следующим образом. На праздник воздвигли качели, около которых собралась толпа разодетых юношей и девушек. Каждый мог пригласить понравившуюся ему девушку покачаться, и пара за парой под веселые возгласы и шутки взлетала ввысь. Присутствовала в этой веселой толпе и бабушка рассказчика (тогда молоденькая еще девушка). На празднике был и молодой человек, герой нашего рассказа. Между ним и одной из девушек завязался легкий, непринужденный разговор. Он закончился тем, что молодой человек пригласил свою собеседницу на качели. Но в тот же момент из пространства послышался гневный голос:

— Не смей!

Бабушка рассказчика сама слышала этот возглас и была свидетельницей, как молодой человек смутился и спешно покинул толпу.

Умирал достаточно поживший мужчина, хотя и не очень старый. Он был из китайской семьи патриархального типа, где взрослые и женатые сыновья по-прежнему продолжают жить вместе, имея одно общее хозяйство. И в этой многочисленной семье у умирающего были свои избранники, кого он любил больше, кого меньше, а кого и терпеть не мог. Смертный час пришел как-то неожиданно, дома было всего несколько человек, когда больной почувствовал, что ему уже больше не встать. Вот этим немногим умирающий продиктовал свою волю, как поступить с теми вещами, которые после него останутся. И, конечно, все лучшее завещал он тем, кого любил и кто любил его, а остальным — кое-какое барахло… А случилось так, что завещание от него принимали как раз те, кому он и предназначил это барахло. Те, конечно, виду не подают, что им обидно, слушают смиренно, головами кивают, а сами думают: «Кончайся ты, милый, поскорее, а кому что достанется — в этом мы сами разберемся».

Когда вечером вся семья собралась вместе, а покойник уже лежал обряженный, «душеприказчики», ссылаясь на волю покойного, распределили его вещи так, как им захотелось: все хорошее забрали себе.

На другой день потрясенные члены семьи стали свидетелями такой жуткой сцены: покойник, грозный и сердитый, как живой, появился перед ними и перебил, переломал и порвал все вещи, захваченные жадными родственниками.

Это произошло в тридцатых годах нынешнего столетия в Маньчжурии, в г. Гирине, куда ездил близкий мне человек как раз в то время, когда в этом городе стало известно о строптивом поведении покойника.

Как хорошо возвращаться домой после долгого отсутствия, если есть, кто обрадуется твоему приезду, шагнет тебе навстречу и обовьет шею теплыми руками…

Степан все лето проработал в Питере на песочной лодке, истосковался по молодой жене, детишкам, по своему бревенчатому домику и теперь с нетерпением поглядывал в окно вагона — скоро ли…

Осенью на верховьях Волги рано темнеет. Когда Степан сошел на станции Пено, солнышко уже закатилось, начались ранние сумерки. Это немного расстроило планы Степана: хорошо было бы явиться в свою деревню засветло — все бы увидели, как он идет по деревенской улице в новых лакированных сапогах и в новой фуражке, и сразу поняли бы, что он не такой человек, чтобы пропивать свои заработки, как делают другие… Э-э, ну что там о тех, других, думать, когда у тебя так хорошо на душе, и каждый кустик тебя приветствует, потому что ты наконец дома…

Он прошел по железнодорожному мосту через Волгу, которая там не ахти какая, и поздоровался с путевым сторожем; последний сразу осведомился, почем в Питере такие сапоги, даже нагнулся и пощупал их, выразив сожаление, что здесь такого товару нет. Затем он свернул в первый лесок, откуда дорога пойдет все лугами вдоль Волги до второго леска, а оттуда уже рукой подать до его деревни Кустони.

В леску ноздрей его нежно коснулся запах прелых листьев, а потом он дышал вечерним особым воздухом сырых лугов. Он так насиделся в поезде, что теперь ему хотелось движения, как застоявшейся лошади, и он шагнул в ночную свежесть, не чувствуя тяжести громоздкого заплечного мешка, где, кроме его одежки, были и тщательно продуманные подарки — гостинцы тем, кто его ожидал…

Эх! И до чего же хороша жизнь именно тем, что она отнимает радость, когда ей угрожает пресыщение, когда ее убивает доступность! Велик тот, кто сказал: «Надо расстаться, иначе не встретимся».

Когда он вступил во второй лесок, то заметил впереди темную движущуюся тень. Степан прибавил шагу и вскоре догнал впереди идущего — тот оказался его соседом: в деревне их избы стояли почти рядом.

Поздоровались (впоследствии Степан припомнил, что обошлось при этом без рукопожатия).

Начались обычные в таких случаях расспросы, и дивился Степан, что сосед не словоохотлив, нехотя отвечает, говорит тихо, еле слышно, подолгу молчит и что с тех пор, как пошли они рядом, гаснет его собственная радость.

«Уж не горе ли какое стряслось с ним?» — порывался Степан спросить, но они уже шли по затихшей деревенской улице, и сосед, как-то странно усмехнувшись, со словами: «Ну, мне сюда», повернул к своему крылечку.

Минуту спустя Степан забарабанил в дверь собственного дома и услышал, как заскрипела половица сеней под босыми ступнями — это могла быть только жена.

— Открой! Это я! — сказал он, не дожидаясь вопроса.

Дверь открылась, и именно так, как он ожидал, почти со стоном: «Степа-а!» жена повисла у него на шее, и руки у нее были теплые, теплые…