Вот и служит Ваня в таких местах вторую зиму. Дежурство, отдых, занятия, дежурство. Так и проходит день за днем. Живут они в казарме, исполненной в северном варианте, то есть взяли несколько будок, сняли с автомобилей, выстроили в ряд, напротив них поставили, отступив три-четыре метра, еще один ряд, с тыльной и лицевой стороны еще по ряду и получился четырехугольник, который потом завалили землей, соединили общей крышей и получилось жилье, внутри которого проведено отопление, отведены, кроме спальных, и другие помещения. В кунгах живут четыре или шесть человек. Рядом с казармой в каких-то двадцати шагах — общежитие для офицеров и прапорщиков, собранное из двутавровых железных балок, листового железа, внутри которого — пенеплен. Стоит общежитие, наоборот, на стальных сваях и открыто всем ветрам и непогодам. С другой стороны — электростанция, где день и ночь громыхают дизеля. Есть и подсобные помещения: столовая вместе с пекарней, котельная с автопарком, свинарник, где живут свиньи, козы, кошка и кот, которого солдаты по очереди приносили в свои будки. Последним и самым главным помещением является техническое здание, рядом с которым возвышаются огромные параболические антенны, обозреваемые за многие километры и даже нанесенные как ориентиры в самолетные карты. Вот в этом здании и дежурит сержант Сердюченко. И, как говорится, кому-то была уготовлена судьбой прямая дорога жизни с небольшими изгибами и плавными поворотами, а кому-то — неровная, пересеченная оврагами, крутыми уклонами и спусками и такими разворотами да поворотами, что дух захватывало. Такая дорога была начертана судьбой Ване Сердюченко, который, казалось бы, только и начал жить спокойной, ровной жизнью, как вдруг — поворот, да такой, что рассказывать страшно.

Была темная зимняя ночь, уже давно прозвенел «отбой», и сержант Сердюченко, как и другие солдаты и сержанты, уснул сладким юношеским сном, когда в коридор казармы, где расставлены столы и он по вторникам и пятницам выполнял роль класса, где проводились занятия, вошли сержант Филиппов и рядовой Ямада. Они подошли к стоявшему тут же у тумбочки с телефоном дневальному рядовому Петрову.

— Петров, — сказал сержант, — ты не хотел, бы рвануть в Америку?

— Еще чего захотел! — сказал Петров. — Да и кто тебя туда пустит?

— А мы никого и спрашивать не будем, — вставил Ямада. — Смотри, чтобы не жалел потом.

Филиппов был дежурным по роте (до этого случая ходили в наряд сержанты), потом оставался еще и за старшину роты, поэтому ключи были у него все, в том числе и от ящиков с боеприпасами.

Сержант и солдат открыли оружейную комнату, взяли два запасных цинковых ящика, патронов, положили в вещевые мешки по одному в каждый, взяли два автомата, по четыре снаряженных магазина, лежавших в НЗ и снова подошли к дневальному. Стоило последнему только нажать одну из кнопок, над которой красовались надписи «Боевая тревога» и «Учебная тревога», трагедии бы не произошло, но солдат, впоследствии говоривший, что не верил в серьезность намерений своих сотоварищей, никак не прореагировал и спокойно стоял у тумбочки.

— Ну, так что, идешь с нами? — спросил опять Филиппов.

— Вы что, серьезно? — только и успел проговорить Петров, как Ямада ударил его ножом в шею.

Кровь хлестнула прямо по глазам невысокого солдата, мать которого была якутка, а отец японец. Петров рухнул прямо возле тумбочки лицом вниз. Бандиты нанесли ему еще три ножевые раны в спину через шинель и подшинельник. Потом с разных сторон по одному стали заходить в кунги, где спали солдаты, и расстреливали их в упор. Началось что-то страшное. Парни закрывались одеялами, кровь хлестала по стенам, на которых висели фотографии родителей и девушек, любимых артистов и кинозвезд, душераздирающий рев стоял в казарме, когда в последнем кунге проснулся Иван. Ничего не понимая, он буквально вылетел в проход между кунгами и прямо перед собой увидел Филиппова, стоящего с автоматом в руках. Иван не знал, что именно он и поливал огнем по своим сверстникам. В одних трусах Иван рванул по проходу и, буквально сбив Филиппова с ног, вылетел в коридор, где стояла тумбочка дневального, и нажал сразу обе кнопки тревоги; ревущие звонки понеслись по всем точкам станции.

Повернувшись, Сердюченко снова увидел Филиппова, который целился в него в упор, но выстрела не услышал. Иван рухнул на пол рядом с дневальным. А из темных кунгов стали выбегать, выползать орущие, стонущие и плачущие солдаты и сержанты, и бандиты не выдержали. Они, захватив вещмешки, выбежали из казармы, в коридоре взяли приготовленные лыжи, встали на них и пошли. В это время в дверях офицерского общежития появился командир станции капитан Рускевич и старшина роты Решетило. Увидев бегущих с автоматами сержанта и солдата, капитан крикнул:

— Филиппов, что случилось?

Если бы он не крикнул, все было бы по-другому, но сержант, услышав свою фамилию, чуть остановился и, не целясь, дал очередь.

Офицер и старшина были сражены наповал; потом, как оказалось, капитану две пули прошили грудь, а старшине одна попала прямо в сердце. И все же в казарму сбегались солдаты и сержанты с других точек дежурства, и кто-то позвонил в техздание, где нес дежурство капитан Киричек, который немедленно доложил вышестоящему командованию о случившемся и вызвал бригаду врачей из Марково.

А на дворе гуляла непогода. В кромешной темноте только и слышны были тоскливые завывания ветра в антеннах, оттяжках-тросах, скрежет соединительных болтов в них да однотонный рев дизелей электростанции.

Из общежития выбегали один за другим офицеры и сверхсрочники и, буквально, натолкнувшись на трупы командира и старшины, унесли их в санчасть, где фельдшер станции с другими солдатами оказывали первую помощь раненым и выносили из кунгов убитых.

Кто-то подбежал к Ивану.

— Сергей, давай сюда, по-моему, он жив! — крикнул солдат, и они понесли сержанта в санчасть.

Из только что мирной, обыкновенной, как десятки других станций в системе «Север», радиорелейная точка, построенная недалеко от поселка Марково, превратилась в место страшных испытаний для одних, гибели — для других и страшных нравственных потрясений для третьих.

А в тундре выла, свистела, гудела и шуршала разбушевавшаяся пурга. Загнанный в балки, овраги и кедрачи и спрессованный там снег не поддавался озверевшему ветру, но ему все-таки удавалось вырвать из-под раскачавшегося маленького дерева-кустика куски смерзшегося снега и тогда тот летел с огромной скоростью по снежным заносам, издавая своеобразный шипяще-свистящий звук. «Ч-ф-у-ч-ф-у-у-», — неслось по тундре. Ревела непогода и, словно вторя ей, в казарме кричали от дикой боли изувеченные солдаты и сержанты.