После этого короткого обращения Яков Иванович и капитан Киричек обошли все точки дежурств, где несли службу в данный момент солдаты и сержанты. На кухне был заказан обед уже и для тех, кто прибудет.

А полярная ночь продолжалась, только изредка забелеет восток — и опять темнота. Но когда в небе над станцией заревели мощные двигатели «Ми-6», все вздрогнули. Площадка была обозначена, и все же пилоты, словно выбирая место, медленно провели свой огромный корабль над всеми постройками станции и только потом пошли на снижение. Несколько минут машина стояла неподвижно уже на земле, прежде чем открылся громадный задний люк и люди по одному и группами, поддерживая друг друга, стали выходить из вертолета в почти не освещённую темноту.

По ранней договоренности все офицеры, сверхсрочники, солдаты и сержанты, свободные от дежурств, пошли приехавшим навстречу. Замполит станции и майор Сердюченко объяснили приехавшим, что все сразу увидеть своих погибших не смогут, поэтому будут допускаться по списку и, пробыв двадцать минут, должны будут выйти из помещения, чтобы дать возможность зайти остальным. Люди молчали, кто плакал, кто просто с ужасом смотрел на место, где служили их дети. Эти зарытые в землю кунги, где располагалась казарма, точно в таких же — столовая, котельная; бездорожье, страшное однообразие, холод и безлюдье действовали угнетающе, и тот, кто впервые прибывал в такие места, обычно приходили в ужас. А тут еще постоянная трехмесячная ночь! Усугубляли гнетущее впечатление горевшие уличные фонари, тусклым светом освещали примитивные строения, прилегающую территорию, даже, с одной стороны, громадину «Ми-6».

Солдаты надевали на прилетевших шубы, валенки и по нескольку человек уводили в общежитие, откуда они уже сопровождались в кунг, где лежали убитые. Туда было проведено освещение, и все же родственники вначале не могли опознать своего сына или брата (а были и такие, родители которых не смогли приехать) и с ужасом переводили взгляд с одного солдата на другого, пока не останавливались на единственном, самом дорогом и самом родном человеке, и тогда люди действовали совершенно по-разному. Большинство падали на колени, кричали, причитали, но были и такие, кто молча стоял и смотрел, и со стороны создавалось впечатление, что родственник просто не находил своего, и тогда присутствовавшие там солдат и медсестра показывали им сына, но после этого родственник только молча выходил из заиндевевшего от мороза кунга. Безусловно, картина была настолько страшная, что у многих, видимо, срабатывал какой-то защитный механизм, и люди просто немели от ужаса. Так, один за другим, все прилетевшие посетили этот страшный кунг. И только один солдат оказался никем не опознанный и никому не нужный. Это был рядовой Глухов Олег Иванович, и на вопрос майора Сердюченко замполит сказал: «Детдомовец он, родственников нет». — «Может, есть кто-то из дальних родственников?» — «Как он мне когда-то сам сказал, вернее, проорал, — в целом мире никого, как в космосе!»

И Николай Иванович рассказал, как ему доложили, что солдат Глухов не пишет писем домой. И замполит, решив разобраться, вызвал его к себе на беседу и на первый же вопрос о родителях он заорал: «Никого в целом мире, никого, как в космосе. Сучка меня родила, бросила в роддоме, и вот с тех пор я и мыкаюсь». Вот и теперь кого-то оплакивали, по ком-то убивались, а он даже сейчас, кроме официальных лиц, никому не нужен и лежит он, сердечный, страшно начавший и так же страшно закончивший свой жизненный путь, окоченевший, насквозь промерзший, не знавший и при жизни никакого человеческого тепла.

Ночной мрак, окутавший станцию, становился невыносимо тягостным. Особенно гнетуще действовал он на тех, кто только что прилетел сюда, поэтому первые просветления, появившиеся на горизонте, заметили почти все, а кровавое солнце, которое почти полностью выползло из-за сопки в один из дней, даже солдаты, которые в этом году увольнялись в запас и всегда по-особому относившиеся к этому событию, смотрели на оранжевый огненный шар угрюмо и молчаливо. А главное светило земли так же медленно, скрывалось за сопкой, пока не оставило после себя только кровавые блики.

Родители погибших требовали суда над преступниками тут же, на станции. Бесконечные телеграммы во все инстанции возымели свое действие, и в часть прибыли представители судейской коллегии. Расследование было закончено довольно быстро, и необходимый материал поступил в военный трибунал. Наконец, было назначено первое заседание суда.

За все это время майор Сердюченко так ни разу и не поговорил с Иваном. Ежедневно видел его — то в строю, то на смене, то в столовой. Иван, как и все солдаты, старался оказать помощь приехавшим родственникам, много разговаривал с ними, успокаивал. Яков Иванович в тот же день попросил жену отправить письмо на родину Ивана и теперь они ожидали ответ.

Все, служившие на этой станции старались успокоить родственников погибших. Но чем и как можно успокоить человека, который потерял тут единственного сына или, как один инвалид-дедушка, единственного внука-сироту. Он все не мог понять, за что же убили его Вовочку, который и мухи-то не обидел, и старик все хотел понять, за что — же, поэтому спрашивал почти каждого солдата: «А может, Вовочка изменился, может, стал грубить, хамить, ведь раньше он даже не ругался». Но, ни один солдат не мог сказать ничего плохого о его внуке, и тогда старик долго сидел на лавке и будто в забытьи шептал: «Но тогда за что же? Кому он помешал, где же тот Бог, который должен был защищать его? Да лучше бы меня три раза убили!» И старик сидел и причитал, пока кто-то из солдат не подходил к нему и не начинал какой-нибудь отвлекающий разговор.

Встреча преступников с родственниками произошла на первом заседании суда. Родители, ожидавшие увидеть матерых, наглых преступников, были изумлены, увидев обыкновенных и по внешнему виду, и по одежде солдата и сержанта, может, только слегка побледневших и испуганно озиравшихся по сторонам, когда их специальный конвой ввел в небольшое помещение в казарме, служившее Ленинской комнатой.

Судебное заседание проводилось всего три дня. Солдаты признали себя виновными и просили снисхождения. Правда, несколько раз судебное заседание прерывалось все из-за того же старичка, который ни с того ни с сего вскакивал со своего места и, обращаясь к Филиппову, почти причитая, говорил: