— Не говори глупостей! — резко отозвалась Анжела. — Охота — это вся его жизнь. Он будет уничтожен, если поймет, что никогда больше не сможет ездить верхом.

— Именно поэтому я и начал разговор про машину, — терпеливо продолжал Эдвард. — Ты можешь хоть сто раз подряд сказать ему, что он скоро вновь сядет в седло, но разве это будет справедливо по отношению к Саймону? Нам стоит исподволь, осторожно подготовить его к самому худшему.

Анжела вскочила из-за стола, раздраженно отшвырнув от себя камчатную салфетку.

— Нет, ни за что! — вскричала она. — Ты… ты же лишаешь его надежды! Ты не смеешь этого делать, не смеешь! Он поправится!

— Я и не предлагаю обрушивать на него все вот так прямо и грубо, — возразил Эдвард, уже начиная терять терпение. — Меня нельзя назвать бесчувственным чурбаном! Я просто считаю, что наш долг — раскрыть парню глаза. Мягко и деликатно.

— А я так не считаю! И вообще… теперь, когда его жизнь вне опасности, тебе больше нечего делать в Англии. — Она направилась к двери, но на пороге обернулась. Эдвард все еще сидел за столом. Его седые волосы поблескивали при свете свечей. Красивое лицо было бесстрастно. — Мы больше не нуждаемся в твоем присутствии, — раздельно и сурово проговорила Анжела. — Прошу тебя, уезжай завтра же.

Ребекка остановилась в отеле «Эйфель Дюкесн» на тенистой авеню Дюкесн, что на левом берегу Сены. Ее номер располагался на пятом этаже; из окон и с балкона открывался прекрасный вид на длинную и прямую ветку авеню Ла-Бурдонне. Вдали виднелась сказочная Эйфелева башня, возвышаясь над разноцветными крышами домов, многие из которых представляли собой настоящие жемчужины архитектуры. В Париже Ребекка была впервые. Два года назад они ездили со Стирлингом в Европу, но тогда на французскую столицу у них не хватило времени. Теперь же она буквально горела желанием поскорее познакомиться с этим замечательным городом. Она вернулась с балкона в комнату и, присев на краешек постели, еще раз прогнала в голове план предстоящей работы, составленный для нее Стирлингом. Да уж… график был довольно плотный и почти не оставлял ей свободного времени на осмотр парижских достопримечательностей.

На следующее утро, когда солнце проникло в окна ее комнаты и залило ее молочно-белым светом, она поднялась, позавтракала прямо в постели кофе с круассанами, набрасывая в уме распорядок дня. Сейчас в Лувр, а затем на первое задание к Иву Сен-Лорану — в его мастерскую.

В обед она планировала доехать на метро до Монмартра, взглянуть на Сакре-Кёр, который многие называли самым красивым собором в мире. Затем к половине третьего ее ждали в американском посольстве, где она должна была снимать посла. Если ей удастся управиться с этим без задержек, она еще успеет посетить Вандомскую площадь и прогуляться по бутикам на улице Риволи. На конец дня была запланирована съемка Роже Вадима, который давал пресс-конференцию, где думал рассказать о своем новом фильме.

Ребекка приняла душ, оделась, проверила свои фотопринадлежности и вышла на улицу ловить такси. День выдался суматошный, работы было много, и ей почти не удалось толком познакомиться с Парижем. В голове остались лишь какие-то отрывочные впечатления от прямых и широких, мощеных улиц, засаженных деревьями. Памятников знаменитых людей прошлого в натуральную величину, залитых ярким солнечным светом, какого не увидишь в Лондоне. Садов и парков с фонтанами, верхушки которых танцевали под порывами ветра, далеко разбрасывая холодные брызги. Кафе и пивных, где всем посетителям оказывается радушный прием, где в воздухе плавает дым ароматных сигарет «Житан», а из кухни пахнет чесноком. Машин и лавирующих между ними велосипедистов. Жандармов, регулирующих движение на дорогах и очень часто прибегающих к помощи своих пронзительных свистков.

Париж был в глазах Ребекки удивительным, сказочным городом. От одного только осознания, что она здесь, у нее кружилась голова. И она благодарила Бога за то, что в детстве прилежно учила французский. Впрочем, была критична к себе и понимала, что ее знаний явно недостаточно для того, чтобы чувствовать себя в этом городе свободно.

Вернувшись к вечеру в гостиницу, она плюхнулась на постель, отдыхая и радуясь тому, что удалось сделать по работе все, что было запланировано. Лишь сейчас она поняла, что умирает с голода. За весь день она не перехватила почти ни крошки. То работа, то прогулки по городу. Десятки отснятых пленок горкой высились перед ней на постели, как доказательство того, что сегодня у нее был сумасшедший день. Эти снимки расскажут Стирлингу лучше всяких слов, что такое Париж…

— Ну а сейчас поесть бы! — проговорила Ребекка вслух, подходя к зеркалу и проводя расческой по волосам.

Спустившись в вестибюль, она попросила консьержа посоветовать ей какой-нибудь хороший ресторан.

— «L'Escargot», madame, — тут же ответил тот и принялся объяснять ей, как туда проехать. Объяснял консьерж быстро и по-французски, так что Ребекка вздохнула с облегчением, когда он протянул ей ресторанную визитку, на оборотной стороне которой было написано, как туда добраться.

— Merci, — поблагодарила она учтивого консьержа и, прикинув маршрут по карточке, поняла, что лучше будет пройти до ресторана пешком. Десять минут, не больше, легкая прогулка.

— Bon appetit [4] ! — пожелал он ей на прощание.

«L'Escargot» оказался типичным маленьким ресторанчиком, каких полно в Париже. Красный навес над крыльцом, выскобленный деревянный пол и несколько крошечных столиков, покрытых скатертями в красно-белую клетку. Рестораном владели три пожилые сестры, то и дело бегавшие на кухню с пустыми подносами. Смешно переговариваясь и добродушно пересмеиваясь, они рассказали Ребекке про свое меню. Американка решила начать с традиционного лукового супа, а продолжить пир телятиной с сельдереем и под соусом из базилика. Ко всему этому она заказала полбутылки «Шатонёф дю Пап». Обычно она не пила в одиночестве, но сегодня ей захотелось отпраздновать хороший день.