«Ничего не получится», — тоскливо подумала она, останавливаясь у чересчур новой двери с гофрированным зарешеченным стеклом, испугавшей ее двумя раззолоченными гербовыми досками:

«Меня сюда просто не пустят. Да они и закрыты! Выходной».

Совершенно уверенная в провале, Маша с грустью посмотрела на убегавший вниз Андреевский, спускавшийся к заветному тринадцатому дому, и, вздохнув, вяло толкнула дверь — «Именем Отца моего велю: дай то, что мне должно знать! Час, день, анекдот», — но та легко поддалась.

Холл подъезда был пуст и сумрачен. Впрочем, Маша, никогда не бывавшая здесь раньше не могла понять, произошли ли с подъездом какие-либо перемены или, несмотря на соседство с «национальной» и «державным», он сохранился таким до сих пор — в Старом Городе было немало домов, переступая порог которых ты словно бы перешагивал на сто лет назад.

Номера квартиры студентка не знала. Из обрывочных сведений, скопившихся у нее в голове со времен зубрежки первого вопроса четырнадцатого билета, следовало одно: «мастерская профессора живописи Владимира Орловского с комнатою и балконом на Днепр, которую Врубель снимал за 30 рублей в месяц, находилась в верхнем этаже». То есть не на первом и не на втором, и в той части здания, окна которой выходили во двор, обрывавшийся высокими ступеньками Андреевской горы, сбегавшей к великой реке.

Эх-хе-хе…

Ряженая поднялась по лестнице, вытащила из кармана ключ и попыталась пристроить его в замок — не вышло. Но тишина обнадеживала. Полтора часа назад, стоило ей произнести слово «Salve», их подъезд снова стал вымерше-пустым, и у Маши появилась смутная идея, что путь от уличной двери до двери квартиры превращается в некий портал вне времени и пространства — еще не там (поскольку чтобы очутиться «там», нужно открыть вторую дверь ключом), но уже не здесь (поскольку первая дверь уже преодолена).

На четвертой попытке ключ непринужденно вошел в замочную скважину и бесшумно повернулся в ее руках. Маша замерла, не веря, — «Неужели сработало?!» — и, чувствуя, как невероятное распирает ей грудь изнутри, громко прерывисто выдохнула воздух, быстро спрятала ключ в карман и, не найдя глазами кнопку звонка, неуверенно постучала.

Ответа не было, и гостья затопталась, набираясь решительности. Нервозно поправила нитяную шаль на голове. «Час, который ей нужно было увидеть», вполне мог оказаться часом, когда хозяина не было дома или даже в самом Городе. И ей ужасно захотелось, чтобы так оно и было, фокус сработал, и за дверью оказался не очередной кошачье-колдовской офис, а действительно та самая квартира за 30 рублей, которую она сможет осмотреть без помех и быстро сбежать без приключений.

На всякий случай она постучала еще раз и, снова услыхав тишину, медленно надавила на ручку и вздрогнула от внезапности, когда кто-то с другой стороны потянул дверь на себя, вырывая ручку из ее рук, и проем явил ей белокурого молодого человека с озабоченным нервным и недовольным лицом и тревожными бархатными глазами.

— О-о-о… — протянула Маша, округляя рот, глаза и звуки.

Ибо перед ней, безусловно, стоял не Он, а некто немыслимый и невозможный. В черном бархатном камзоле, чулках, панталонах и мятом мефистофельском берете — костюме начала XVI века, так же неуместном в конце XIX, как и ее платье начала XX.

«Но такого в Киеве вообще не носили! — испуганно отступила она. — Когда такое носили не в Киеве, в Киеве уже вовсю опробовали турецкие шаровары».

— Me… Me… Me… — простонала Маша.

— Михаил Александрович, — представился ей Мефистофель. — А вы — Надежда? От Владимира Федоровича? — утвердительно и очень недовольно сказал он. — Я ожидал вас завтра! — Его недовольство объяснилось. — И дверь отчего-то открыта… — пробурчал он себе под нос. — Милости прошу!

Михаил Александрович посторонился, давая ей пройти, и, миновав темную прихожую, негостеприимно стукнувшую ее кованым углом какого-то сундука, Маша-Надежда, проследовала на негнущихся ногах в «мастерскую профессора Орловского» и жадно обняла ее ошеломленными глазами.

Мольберт, накрытый не слишком чистой тканью. Карандашные наброски на стенах, и среди них один, с Гамлетом в таком же большом и мятом берете, и длинноносой Офелией над ним. Множество книг и бумаг. Краски, кисти, карандаши… Маша непроизвольно бросила любопытный взгляд на балкон «с видом на Днепр» — но, к своему глубокому недоумению, увидела лишь серые сумерки в узкой щели задернутых штор.

«Дождь, что ли, пошел? Странно…»

На столе стояла уже зажженная лампа.

«Газовая горелка Ауэра или масляная Карселя? Интересно, какой сейчас год? 1980-какой?»