Что-то здесь было не так — не так, как она себе представляла. И через секунду Ковалева осознала, что именно: все вещи были новыми!

Все осколки XIX — начала XX века дошедшие до нее и бережно хранившиеся в музеях «Одной улицы», русского искусства и драгоценном «Доме Турбиных», — пожелтевшие акварели и фотографии; пианино с померкшим черным лаком; неправдоподобно узкие дамские перчатки из ссохшейся кожи, с трогательными разрезами и пуговичками на запястьях; усталые кружева костяного театрального веера; облупленные жестянки из-под чая и «Конфектъ Каранели» — были угасшими, повидавшими виды, пережившими бури столетия вещами. Вещами с загадочным прошлым. И именно из них она мысленно соткала образ того прекрасного времени.

Сумеречный XIX век казался ей желтоватым и слегка потертым, трогательно-хрупким, как рассыпающиеся в руках старинные документы, изысканным, как тонконогий чернильный почерк, с росчерками и «ятями», бархатно-муарово-кружевным, с ностальгическими приглушенными красками. И она оказалась совершенно не готова к тому, что в настоящем 198(?) году бумага была белой! А жестянка «Шоколад и Халва. Г. И. ШИКЪ ВЪ КIЕВ Верхiй Валъ № 12», стоящая на столе, — такой же аляповатой, примитивной и неискушенной, как жестянка конфет «Bisca Roses», продававшихся в ларьке возле ее дома.

— Надежда? — торопливо поинтересовался молодой человек.

— …Владимировна, — спешно выдавила она, вовремя вспомнив, что в те приснопамятные времена по отчеству величали не только пожилых и начальников.

— Вы… вдова? — Его тревожные бархатные глаза с удивлением оглядели сомнительный туалет визитерши — единственную вещь в этой комнате, соответствующую по степени загадочности, потертости и угасшести ее представлению о «там».

Маша скукожилась. Пожалуй, «бедная вдова» было единственным логическим выводом, который человек конца XIX века, пусть даже разодетый в костюм XVI, мог сделать, глядя на женщину, одетую в черное платье начала XX, но при том — столетней давности.

Хотя, в принципе, они с ним явно были два сапога пара.

Она неубедительно кивнула — так, чтобы можно было потом отрицать. «Надежда от Владимира Федоровича» — была то ли нежданным подарком судьбы, то ли опасным подвохом.

— Что ж… — соболезнующе протянул Михаил Врубель, — возможно, я смогу заплатить вам немного больше. — Он с явным и стыдливым состраданием посмотрел на округлые тупые носы ее потертых шелковых туфелек. Затем, уже без всякого стыда, провел неодобрительным взглядом по ее фигуре — кажется, Машина щуплая ипостась тоже вызывала — него порядочные сомнения. (Не мудрено. По канонам телесной красоты конца столетия, из любой «стройной балерины» можно было выкроить минимум двух «чахоточных» Маш.)

«Бедна и голодает», — подвела за него итог она.

— Вы раньше не занимались этим, — сказал он вновь-таки утвердительно и вновь сострадательно.

— Нет, — ответила Маша, мысленно цепенея. «Чем ЭТИМ?!»

Молодой человек перевел взгляд на ее застывшее лицо. Вгляделся в него пристально и так глубоко, что у Маши на секунду захватило дух. Затем решительно и обреченно поморщился. Вытащил из жилетного кармана серебряные часы луковицей и, тщательно изучив циферблат, громко защелкнул крышку.

— Еще час с четвертью, — буркнул он. — Успеем, если наскоро. Как это, однако, некстати… Надежда Владимировна, извольте раздеться! — Художник решительно расстегнул бархатный камзол.

— Что? — Надежда Владимировна затравленно попятилась, коря себя за то, что пошла на поводу у случая. Протеже Владимира Федоровича оказалась обычной проституткой. Точнее, не обычной, а «полушелковой». Но от этого Маше не было легче. — Я честная женщина! — залопотала она. — Это, видимо, ошибка! Я… Я… Вы…

Врубель изменился в лице и порывисто шагнул к ней.

Маша отпрянула и уперлась спиной в стену, вспомнив вдруг, что к концу жизни Врубель сошел с ума, да и в молодости считался человеком со странностями.

— Как вы можете? — вскричала она. — Святых в Кирилловской, и в тот же час… Да знаете ли вы, что истинные иконописцы месяцами молились, прежде чем за кисть взяться! — «И правильно вам не дали расписывать мой Владимирский собор!» — хотела добавить она зло, хотя до сего дня искренне сожалела, что в ее самом красивом в мире Владимирском гениальному Врубелю поручили только орнамент в южном приделе.

Но не успела.

— Вы не поняли! — смятенно оправдался художник. — Неужто Владимир Федорович ничего вам не разъяснил? И вы подумали?.. Боже, какой я болван! Я нынче сам не свой. И вы пришли так неожиданно… Я ищу натурщицу! Лицо! Образ! И Киевицкий сказал, что пришлет вас, что вы знакомая Владимира Федоровича. Я понял, что вы бедствуете и потому согласны позировать. Простите великодушно!

Маша запрокинула голову, вглядываясь в его отчаянные и бесконечно раскаивающиеся глаза. Внутри у нее словно лопнул тугой пузырь, и стало легко и стыдно.