Маша охнула.

Чуб громко ойкнула.

За 13 часов холодной войны обе успели произнести нечто подобное:

«Я не уверена, что хочу быть Киевицей… Тут как-то сразу все наложилось. И то, что я из дому ушла, и то, что мы не можем в церковь войти. Я мимо Владимирского собора сегодня шла, меня как ударили!» — сказала студентка, понимавшая лучше иных, о чем глаголет им Катя.

За право владеть этим Городом у нее, как и у старшей из Трех Киевиц, отобрали всю ее жизнь — ее любовь, ее «я»!

«Я — певица! Певица, а не Киевица! В гробу я видела всех киевских ведьм и их дурноватый Суд. Думаешь, я так мечтаю по ночам на звезды таращиться? Я могу сама стать „звездой“!» — прокричала выпускница Глиэра, для которой жить и петь + прославиться были понятиями-синонимами.

Но, оказалось, говорить и слышать — не одно и то же!

Особенно, коли услышанное сказано Катей — Катей, держащей в руках незримые весы, на одной чаше которых лежал ее реальный, взлелеянный и прибыльный бизнес, а на другой — иллюзорная роль хранительницы Киева, обернувшаяся синонимом полного краха и разорения.

«Это конец!» — в отчаянии поверила Маша.

Она невольно бросила взор на иные Весы. Но Весы в руках Киевицы Марины опровергали ее эмоциональное мнение. Они остались такими, как были, — неровными, но стремящимися к Равновесию.

«Выходит, так должно быть?» — экстренно попыталась понять Ковалева.

Но как «так»?

Катя должна все воскресить?

Или Акнир должна все разрушить?

Весы внутри Маши, бывшей Весами по зодиаку, заплясали, как качели на детской площадке:

«Что сказать Кате? Да? Или нет?!!»

Ведь произнося «мы едем и воскрешаем», под «мы» Дображанская подразумевала ее — единственную из Трех, осилившую обряд воскрешения.

Катя не сомневалась: Маша поможет. Отказать ей — означало предать ее.

Но что означало согласиться?

«Что делать?!»

— Вы вправе отказаться от Киева, — величественно сказал Катин Демон. — Вправе поступать, как считаете нужным. Вы — свободны. И до тех пор, пока вы — Киевица, ни я, ни Василиса Андреевна не можем вас остановить. Но я обязан предупредить вас о расплате.

Маша вся обратилась в слух, умоляя того, кого видела ночноглазым брюнетом, быстро сказать что-то весомое, способное перевесить правую или левую «чашу».

— Ты дурной? Тупой? Идиот?! — Катя в неистовстве смахнула со стола бледно-синюю вазу. — Пошел на…! — послала идиота блондина. — Маша, ты едешь со мной. Моя машина внизу. Конец разговорам!

«Конец!» — у Ковалевой обмякли колени.

— Прежде чем уважаемая Мария Владимировна скажет вам «да» или «нет»…

Со времен своего превращения в человекофоба Киевский Демон еще ни разу не вызывал у Маши такого приступа острой — человеческой — любви!

— …я займу у вас ровно семь минут и тридцать восемь секунд, — невозмутимо договорил ночноглазый.

Еще ни разу не вызывавший у Маши такого уваженья своей невозмутимостью.

Еще ни разу не вызывавший у Кати такой страстной ненависти!

Екатерина Дображанская не была сдержанным человеком. Она была человеком, обладавшим достаточной силой, чтоб сдерживать себя.

Но сил у нее не осталось.

Боль утраты, примороженная анестезией (решением во что бы то ни стало вернуть все назад!), страх, что сделать это ей не удастся и она в мгновение ока станет никем и ничем (нищей, проигравшей!), черный тайфун, мчавшийся внутри нее по спирали, вырвался наружу.

Тайфун с женским именем Катя опрокинул стол, на котором секунду тому проживала покойная ваза, ударил альбиноса (увернувшегося и от руки, и от пришедшей ей на подмогу ноги), помчался к двери:

— Маша, пойдем!

Маша осталась на месте.

— Всего семь минут и тридцать восемь секунд, — сказал Демон. — Без Марии Владимировны вы все равно не сможете осуществить задуманное.

— Маша? — Катя стояла у выхода.

Даша, сидевшая в стоящем рядом с выходом кресле, подхватила кошку и поспешила прочь от греха.

— Маша, ты отказываешься мне помочь? — позвала Катерина.

— Дайте хотя бы ей право дослушать меня, — сказал Киевицкий.

Катя проглотила блондина взглядом.

Даша, спрятавшаяся за спиною у рыжего, влюбленно взглянула на его золотую макушку и, за невозможностью прижать Яна к груди, покрепче обняла свою Пуфик.

Маша чуть не бросилась брюнету на шею.

— Говори, — санкционировала Дображанская, демонстративно уставившись на свои часы. — Семь минут. Время пошло.

— Узнав, что по известным нам обстоятельствам Суд переносится на следующий год, Акнир не станет ждать так долго, — начал блондин. — Она стала слишком сильна. Большинство ведьм пошли за ней, прочие — перейдут к ней, стоит вам совершить воскрешение. В Городе начнется паника. И среди слепых. И среди видящих. И это даст Акнир прекрасный повод начать против вас открытую войну — уже без всяких правил. Войну свободных!