Я спряталась на веранде и просидела там, пока он не ушел. Анна Тарасовна напоила и накормила его.

— Больше не явится. По крайней мере, до весны, — сказала она, — я вылила на тропинку ведро воды — скоро подмерзнет, и добраться сюда будет не так просто!

Но я поняла: пора! И начала собираться в путь. Анна Тарасовна расстроилась, но отговаривать не стала. Достала из шкафа пакет с деньгами, карточкой и ключами. Половину денег я, несмотря на ее протест, оставила в ящике стола, остальные — их осталось немного — засунула в карман джинсов. Пришлось взять с собой старый кожушок и надеть толстые шерстяные носки, которые Анна Тарасовна связала за несколько вечеров.

— Да куда ж ты пойдешь? — вздыхала она.

Но я понимала, что мне НУЖНО идти, как будто у неба из рукава выпала руна под названием «Дорога»… Тогда, в ту зиму, в крохотном горном селе, не обозначенном не только на карте, но и, пожалуй, на фотографиях (ведь его никто никогда не снимал на фотопленку), я еще не могла знать, что рано или поздно мне бы все равно выпала эта руна.

…Я вышла из Дома на Горе ранним утром, через три дня после визита участкового. Анна Тарасовна встала рано, сварила токан (кукурузную кашу), поджарила блинчики, половину всего этого положила в мой рюкзак.

Мы вышли в сад. Он весь был укрыт инеем и светился, воздух можно было пить, как родниковую воду.

— Каждый в этой жизни несет свой крест, — сказала старушка. — И чем больше ошибок человек совершает — тем он тяжелее. А твой, детка, совсем маленький. Неси его, терпи и веруй…

Она обняла меня, трижды поцеловала и перекрестила.

Мне предстояло пройти через спящее село, спуститься в долину, пройти вдоль горы и немного — лесом. Там, по словам Анны Тарасовны, была трасса, по которой ходили автобусы в районный центр, к железнодорожной станции.

На улице было еще темно. Морозный туман клубился передо мной, как парное молоко. Пройдя пять-шесть метров, я оглянулась: позади ничего не было. Ни старушки, ни ее дома, ни сада — все растворилось в белой мгле… Впервые за несколько месяцев я почувствовала легкий укол в сердце. И поняла: у жизни нет вкуса, в чистом виде она — как дистиллированная вода. Мы сами добавляем в нее соль, перец или сахар. Когда жизнь приобретает вкус — сердце болит сильнее.

Вначале у меня была только одна причина, чтобы исчезнуть. Но потом я поняла, что таких причин может быть множество. Например, желание узнать, чем люди отличаются друг от друга. Внешностью? Принадлежностью к той или иной расе? Содержимым кошелька? Уровнем образованности и культуры? Все это было так.

Но мне не терпелось понять: чем я, именно я, отличаюсь от любого другого человека — от множества других людей! — в те моменты, когда хочу есть, спать, когда мне холодно, когда у меня болят зубы или голова, когда я одна… Пока что опыт показывал — ничем.

Домик растаял, как кусочек сахара в молоке. Я могла бы никогда не узнать, что он — существует. С запахом сушеных фруктов, вкусом токана, с этой старушкой — суровой и одинокой. Она никогда не видела другой жизни, в которой не нужно было вставать в четыре утра и тяжко изо дня в день трудиться. Но тот другой мир, собственно, не стоит ни единой морщинки на ее мудром лице…

Я постояла с минуту, всматриваясь, не вынырнет ли из тумана ее шерстяной платок, а потом повернулась и быстро пошла вниз. Дорога не пугала меня. Она началась с яркой точки боли, как и должно начинаться все настоящее.

Через несколько часов, уже подходя к трассе, я полезла в карман и вытащила оттуда ключи. Зажала их в ладони, подождала, пока металл нагреется… И забросила как можно дальше. Они звякнули в воздухе и беззвучно упали в снег…

Если я устану от жизни, если смогу выбирать, где закончить свои дни, вернусь сюда. Даже если буду жить на другом конце света…

…Девочки валяются на диване и смотрят по видику «Амаркорд». Где они достали эдакую древность, не представляю. Однажды (в другой жизни) я и сама пыталась найти Феллини в видеосалонах, но безуспешно. А эти, смотри-ка, нашли. Видно, в этом промышленном городке еще есть такие законсервированные во времени места, где можно найти все.

Краем уха я ловлю звуки фильма и представляю его героев, но главное — погружаюсь в атмосферу провинциальной предвоенной Италии феллиниево-гуэровского детства, с тополиным пухом, туманом и мальчишечьей тоской по любви. Я слушаю и чищу кафель на кухне. Потом включаю пылесос. Девочки что-то недовольно бурчат и прикрывают дверь. Я не обижаюсь. Наоборот — я счастлива. Меня не волнует вопрос: что будет завтра? Я понимаю, что «завтра» — это ненаступившее сегодня. Оно всего в нескольких часах от «сейчас». Поэтому нечего бояться! Если сейчас я живу, дышу, двигаюсь — это уже хорошо. Думают ли о завтрашнем дне птицы, звери или деревья?..

Девочек зовут Люси и Вера. Я тру, чищу, мою. Они — хозяйки положения. Они включают магнитофон и отправляют меня в мою комнату. Их мать — замечательная женщина, которая подобрала меня на вокзале после моей продолжительной жизни на чердаках многоэтажек и на жестких лавках вокзала. Я стала собакой, и она, моя хозяйка, подобрала. Не побоялась подобрать.

Потому что, как выяснилось позже, до своей нынешней жизни подбирала бездомных собак и лечила их. Потом пристраивала в «хорошие руки». Так было, пока она не вышла удачно замуж. Эта удача стала для нее началом конца любви к собакам. Я была последней точкой в этой эпопее. А наша встреча — последним днем кризиса, после которого она решила жить успешно. Так же успешно, как и вышла замуж.