Она снова не ответила.

– Нет, ты скажи, – настаивала я. – Я верно говорю? На того… точнее, на ту, на кого должно быть переписано завещание Татьяны Оттобальдовны? Ты имеешь в виду ее племянницу, эту… милую Милу?

Ксения быстро взглянула на меня, но на мой вопрос не ответила.

– Пойдем отсюда. Я себя чувствую получше. Мне теперь здоровье хорошее потребуется, особенно если учесть, что пешком все время ходить придется, без машины.

– Ты не уклоняйся от темы, – сказала я.

– Поговорим не здесь, Мария, – последовал ответ. – Я тебе обещаю, что ты получишь ответы на все свои вопросы. Или – почти на все.

Мне ничего не оставалось, как только выразить свое согласие коротким кивком.

Я не знаю, зачем я подошла к ней. Ведь еще за полчаса до того я почти ненавидела Ксению, жалея невиновного Алексея, оклеветанного коварной спутницей жизни. Зачем, зачем я пошла? Только потому, что по коже бегали мурашки, будоражил азарт, с которым дикая кошка выходит на тропу охоты? Да, что-то не похожа Ксения на потенциальную жертву… Не похожа.

Наверное, я выполнила ее просьбу еще из-за оглушительного эффекта неожиданности. А домой, в гнездо несостоявшегося семейства Ельцовых, я поехала потому, что так скоро и так оглушительно – вот теперь уже в самом прямом смысле этого слова! – оправдались мрачные предостережения моего исчезнувшего босса.

Да. Наверное, именно так. Наверное, твои ноздри, Пантера, чувствовали запах крови.

И очень скоро многим из моих подозрений суждено было оправдаться.

– Ксения, ты в самом деле полагаешь, что Алексей убил Татьяну Оттобальдовну? – спросила я, усаживая все еще мертвенно белую Ксению Кристалинскую на диван в ее гостиной. – Ты действительно говорила правду? Тогда к чему же все это?

– Что – это?

– Ну, к примеру, к чему задействовано наше агентство, к чему мы пытаемся оправдать человека, который, по вашим словам, стопроцентно виновен?

– Не я нанимала вас, – отозвалась Ксения. – Если тебе неприятен этот разговор или ты опасаешься, что может повториться прошлый кошмар… тем более что сегодня мы получили подтверждение, такое подтверждение… в таком случае ты можешь идти. Спасибо за помощь.

Я проглотила ком смутной досады.

– Нет, Ксения, ты как-то… знаешь ли, мне кажется, что ты опять что-то важное скрываешь.

– И это – после того, что я рассказала сегодня в суде? – усмехнулась она. – И ты теперь говоришь, будто я что-то скрываю?

– Тогда я не знаю, Ксения… лучше я воздержусь от комментариев.

– Правильно. Скажу я. Не знаю… но ты отчего-то внушаешь мне доверие. Наверно, я все еще чувствую себя в долгу перед тобой за то, что вытащила меня… после взрыва… Но это не суть важно. Ты искренне хочешь помочь Алексею, ты поверила в его невиновность… значит, ты поверишь и мне. Поверишь и мне, – повторила она.

– Ну что же, – сказала я, – никогда еще в роли наперсницы не выступала.

– У тебя, наверно, вообще нет задушевных подруг. Я права?

– Да. А как ты определила, что?..

– После этого еще нужно разобраться, кто из нас детектив, – усмехнулась Ксения. – Хорошо. Слушай, как говорят, сюда.

Я чуть подалась вперед и приготовилась слушать.

– Буду с тобой совершенно откровенна. Честно говоря, Алексей человек очень сложный, очень противоречивый. Но буду честна: я всегда думала, что эти его отношения с Таннер добром не кончатся.

– Что ты имеешь в виду?

– Да так, знаешь ли… У Алексея очень выразительные глаза. Когда он врет и мастерски играет свою роль, то ложь можно прочесть по глазам. Так вот, когда он говорил со мной о Таннер, пел соловьем, как он ей благодарен и всегда хотел бы повторять ей, выразить эти свои чувства, я понимала, что он врет. У него были фальшивые глаза. Какие-то неживые. Словно оторвали глазки-пуговицы у плюшевой игрушки, зайца там, медведя или кролика, и пересадили живому человеку. Пустые, неподвижные такие глаза. Он даже познакомился с ней как-то неестественно, с умыслом вроде бы, через свою фальшивую насквозь мамашу, которую сам терпеть не мог. Свел знакомство, уже будучи взрослым, в детстве-то он у нее на коленях сидел. Когда я узнала, что деньги перейдут к нему, к Алексею, и сказала ему об этом, он отвел глаза и сказал: «А в чем, собственно, дело? Разве это так плохо? Ну завещала, и что же?»

– А в день убийства? – спросила я, и голос мой дрогнул. Наверное, было отчего. Чем больше деталей она мне приводила, тем гнуснее представлялась мне вся эта история. Было что-то вымученное в негромких ее словах. Словно кто-то обязал ее рассказывать мне все это.

– Так что было в день убийства? – повторила я.

– Да, да, конечно, скажу. В тот день я думала о свадьбе и о покупке обручальных колец, ждала Алексея. И именно в тот день он пришел домой около двенадцати, что для него очень поздно. Я сразу поняла – что-то случилось. Он не сразу рассказал. Я долго из него выжимала, я всегда очень тонко чувствую, когда он врет или что-либо скрывает. Он сначала говорил, что расстроен из-за встречи с Милой, с племянницей Таннер. Мила эта – редкая б… А про Таннер Алексей сказал, что, дескать, она хотела изменить завещание не в его пользу. Маразм, возмутился он. Пора было вправить ей мозги. И вправил. Потом он испугался и начал просить меня, чтобы я ненароком не проболталась. Умолял, становился на колени. Говорил, что уедем, что все продадим и уедем. В Испанию, в Англию, в Штаты. Он уговорил меня… да и нагрузил тоже, у меня нервы не такие железные, как это внешне кажется.